В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Возврат к Пушкину

/Василий Васильевич Розанов (1856-1919).
Возврат к Пушкину (к 75-ю летию дня его кончины). 27 января 1837—27 января 1912 года/

 

Его еще нет, но его так хочется, этого возвращения. Правда, прошел уже

	...суд глупца и смех толпы холодной1,

который надвигался на Пушкина при жизни и торжествовал свои триумфы в "разливанном море" 60-х—70-х годов. Пушкин поставлен на свое место, — и место это, первого русского поэта, утверждено за ним. Но это всероссийское признание, торжественное и национальное, почти государственное, — наконец, признание литературное и ученое, — не то, о чем мечтается и что нужно; нужно не ему, а нам. Хочется, чтобы он вошел другом в каждую русскую семью, стал дядькою-сказочником для русских детей, благородным другом-джентльменом молодых матерей, собеседником старцев. Все это возможно. Для каждого возраста Пушкин имеет у себя нечто соответствующее, и мысль о разделении Пушкина и раздельных его изданиях "для детей", для "юношества" и для "зрелого возраста" — приходит на ум. Но это уже техника, и мы ее оставляем в стороне. Вот этого "под кровом домов" — ужасно мало. "Под кровом домов" скорее живут Лермонтов и Гоголь, всякая мельчайшая вещица которых бывает прочитана русским даровитым мальчиком и русскою даровитою девочкою уже к 12 и самое позднее, к 15 годам. Между тем как пушкинские "Летопись села Горохина" или "Сцены из рыцарских времен" неизвестны или "оставлены в пренебрежении" и многими из взрослых. Дивные вещицы из его лирики, как мы неоднократно убеждались из расспросов, из разговоров, — остаются неизвестными или тускло помнятся, с трудом припоминаются, даже иногда корифеями литературы, не говоря о "людях общества". Пушкин скорее пошел в детальное изучение библиофилов. Вот они спорят и препираются о каждой его строчке. Но эти великие "корректоры текста" скорее мешают введению его под кровы домов.

Нет удобных изданий Пушкина... Чтоб "взять Пушкина с полки", нужно иметь хороший рост, да и здоровенные руки: академические томы изломают руки, изломают иститутке, гимназистке, мальчику. Студент ни за что их не возьмет в руки по "превосходительной учености"; "Петя 11 лет" ни за что не отыщет в десяти толстых томах, с грудами примечаний и вообще ученой работы, "своей дорогой сказочки" о царе Салтане или о работнике Балде. Ходких изданий совершенно нет. <...> Нет "Пушкина", которого можно было бы "сунуть под подушку", "забыть на ночном столике", "потерять — не жаль", потерять "с милым на прогулке", — сунуть в корзину или в карман, идя в лес по грибы или ягоды. Наконец, нет изданий той чарующей внешности, которые покупаются за обложку. Наши виртуозы обложки... ни разу не коснулись волшебным пером своим "обложки к Пушкину". По-видимому, повинуясь господину всего, заказу, — они украшают обложки совершенно мертвенных и лишь претенциозных поэтов и прозаиков наших дней. Академии и большим издателям следовало бы давно утилизировать талант рисовальщиков в пользу Пушкина и других классиков.

Если бы Пушкин не только изучался учеными, а вот вошел другом в наши домы, — любовно прочитывался бы, нет — трепетно переживался бы каждым русским от 15 до 23 лет, — он предупредил бы и сделал невозможным разлив пошлости в литературе, печати, в журнале и газете, который продолжается в литературе, печати, в журнале и газете, который продолжается вот лет десять уже. Ум Пушкина предохраняет от всего глупого, его благородство предохраняет от всего пошлого, разносторонность его души и занимавших его интересов предохраняет от того, что можно было бы назвать "раннею специализацией души". <...>

Гимназия — далеко от задач учености и научного отношения к вещам, в том числе — к литературе. Отроческий возраст и возраст первой юности — время эстетики, годы увлечений, а не "ума холодных наблюдений", которыми его преждевременно и по-старчески пичкает чиновное Министерство. Вот если бы этим годам увлечения, да нашего русского увлечения, самозабвенного, даны были "в снедь" всего три писателя, только три — Пушкин, Лермонтов и кн. Одоевский2, — причем они в семь лет могли бы быть разучены со всем энтузиазмом Белинского, прилежанием Лернера3 и любовью к минувшим дням Анненкова, — то и домы русские, и общество русское, и несчастная наша журналистика были бы предохранены от тысячи не только ложных шагов, но и шагов грязных, марающих. Но нашему Министерству просвещения "хоть кол на голове теши" — оно ничего не понимает. Ну, Бог с ним. Надежда — просто на отцов семьи, на матерей семьи. Пусть они воспользуются принципом педагогики: "не — многое, а — много". Пусть они предостерегают отрочество и юношество от литературной рассеянности: один Пушкин — на много лет, вот лозунг, вот дверь и путь.

Пушкин — это покой, ясность и уравновешенность. Пушкин — это какая-то странная вечность. В то время как романы Гете уже невозможно читать сейчас, или читаются они с невыносимым утомлением и скукою, "Пиковую даму" и "Дубровского" мы читаем с такой живостью и интересом, как бы они теперь были написаны. Ничего не устарело в языке, в течении речи, в душевном отношении автора к людям, вещам, общественным отношениям. Это — чудо. Пушкин нисколько не состарился; и когда и Достоевский, и Толстой уже несколько устарели, устарели по самой нервозности своей, по идеям, по взглядам некоторым, — Пушкин ни в чем не устарел. И поглядите: лет через двадцать он будет моложе и современнее и Толстого и Достоевского.

Как он имеет в себе нечто для всякого возраста, так (мы предчувствуем) в нем сохранится нечто и для всякого века и поколения. "Просто поэт", как он и определял себя ("Эхо"), — на все благородное давший благородный отзвук. Скажите: когда этому перестанет время, когда это станет "не нужно"? Так же это невозможно, как и то, чтобы "утратили прелесть и необходимость" березовая роща и бегущие весной ручьи. Пушкин был в высшей степени не специален ни в чем: и отсюда-то — его вечность и общевоспитательность. <...>

Пушкин всегда с природою, и уклоняется от человека везде, где он уклоняется от природы. В самом человеке он взял только зверей, полубогу и полуживотному: вот — старость, вот — детство, вот — потехи юности и грезы девушек, вот — труды замужних отцов, вот — наши бабушки. Все возрасты взяты Пушкиным; и каждому возрасту он сказал на ухо скрытые думки его и слово нежного участия, утешения, поддержки. И все немногословно. О, как все коротко и многодумно! Пушкина нужно "знать от доски до доски", и слова его

	Над вымыслом слезами обольюсь

есть завещание и вместе упрек нам: — его благородный, не язвительный упрек. Заметьте еще: ничего язвительного на протяжении всех его томов! Это — прямо чудо... А как он негодовал! Но ядом не облил ни одну свою страницу. Вот почему он так воспитателен и здоров для души. Во всех его томах ни одной страницы презрения к человеку. Если мы будем считать, что у него отсутствует, то получится почти такое же богатство, как если мы будем пересчитывать, что у него есть. Мусора, сора, зависти, — никаких "смертных грехов"... Какая-то удивительно чистая кровь — почти суть Пушкина. И он не входит в "Курс русской словесности", а он есть вся русская словесность, но не в начальном осуществлении, где было столько "ложных шагов", а в благородной первоначальной задаче.

Мы должны любить его, как люди "потерянного рая" любят и воображают о "возвращенном рае"... Но "хоть кол теши"... Оставим. Купите-ка, господа, сегодня своим детишкам "удобного Пушкина" и отберите у них разные "новейшие произведения"... Уберите и крепко заприте в шкаф, а еще лучше — ключ потеряйте. "Новейшие произведения" тем отмечаются, что польза от них происходит только тогда, когда их теряешь, забываешь у приятеля, когда их "зачитывают" или, наконец, когда какая-нибудь несгорающая "Анафема" (Л. Андреева)4 наконец сгорает, хоть при пожаре квартиры.

Ну, довольно. Все эти мысли тоже "потерянного рая". К Пушкину, господа! — к Пушкину снова!.. Он дохнул бы на нашу желчь, — и желчь превратилась бы в улыбки. Никто бы не гневался "на теперешних", но никто бы и не читал их...

 


 Оглавление книги "Русская литературная критика XIX века: Хрестоматия литературно-критических материалов"