В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Поэзия гр. А.К. Толстого

/Владимир Сергеевич Соловьев (1853-1900)/

 

Алексей Толстой, как и Ф.И. Тютчев, принадлежит к числу поэтов-мыслителей; но в отличие от Тютчева — поэта исключительно созерцательной мысли, — гр. А.К. Толстой был поэтом мысли воинствующей — поэтом-борцом. Конечно, не в смысле внешней практической борьбы. Всякий истинный поэт невольно повинуется запрету, выраженному Пушкиным: "не для житейского волненья, не для корысти, не для битв"1... Но, оставляя в стороне житейские и корыстные битвы, поэт, "рожденный для вдохновенья", может вдохновляться и на борьбу — достойную поэтического вдохновения. Наш поэт боролся оружием свободного слова за право красоты, которая есть ощутительная форма истины, и за жизненные права человеческой личности. <...>

Сам поэт понимал свое призвание как борьбу.

Но именно потому, что путь, указанный поэту, был правдивый, и борьба на этом пути была борьбою за высшую правду, за интересы безусловного и вечного достоинства; она возвышала поэта не только над житейскими и корыстными битвами, но и над тою партийною борьбой, которая может быть бескорыстною, но не может быть правдивою, ибо она заставляет видеть все в белом цвете на своей стороне — и все в черном на стороне враждебной; а такого равномерного распределения цветов на самом деле не бывает и не будет — по крайней мере до Страшного суда.

По чувству правды, Толстой не мог отдаться всецело одному из враждующих станов, не мог быть партийным борцом — он сознательно отвергал такую борьбу. <...>

Наш поэт называет себя "певцом, державшим стяг во имя красоты"2. Он был не только мирным ее жрецом, но и воинственным рыцарем. Не ограничиваясь спокойным отражением того, что являлось из "страны лучей", его творчество определялось еще движениями воли и сердца как реакция враждебным явлениям:

	Воспрянул я, и, негодуя,
	Стихи текут. Так в бурный день
	Прорезав тучи, луч заката
	Сугубит блеск своих огней.
	И так река, скалами сжата,
	Бежит сердитей и звучней3.

Приняв сознательною верою высший смысл жизни, ощутительное выражение которого есть красота, поэт возмущался всем, что отрицало или оскорбляло этот смысл, и смело шел за него против течения:

	Правда все та же! Средь мрака ненастного 
	Верьте чудесной звезде вдохновения, 
	Дружно гребите во имя прекрасного 
		Против течения!4 <...>

В поэзии Алексея Толстого мотивы любви и патриотизма принадлежат к самым характерным и симпатичным. Только идеальная сторона любви выражена в его стихотворениях на эту тему. Любовь есть сосредоточенное выражение, — в личном живом сознании, — всемирной связи и высшего смысла бытия; чтобы быть верною этому своему значению, она должна быть единою, вечною и неразрывною:

	Слиясь в одну любовь, мы цепи бесконечной
		Единое звено, 
	И выше восходить в сияньи правды вечной
		Нам врозь не суждено5.

Действительные условия земного существования далеко не соответствуют этому высшему понятию любви; поэт не в силах примирить этого противоречия, но и не хочет ради него отказаться от своего идеализма, в котором — высшая правда. Отсюда глубокая грусть, которою отмечены все его любовные стихотворения, несмотря на общее преобладание бодрого, или, как он выражается, мажорного, тона в его поэзии. Вполне господствует этот мажорный тон в его историко-патриотических стихотворениях.

Патриотизм — природное чувство, заставляющее нас жить и действовать для блага того собирательного целого, к которому мы принадлежим. Само чувство решает в каждом случае, какое именно из многих собирательных целых, к которым я так или иначе принадлежу или примыкаю, имеет на меня преимущественные верховные права. <...> Для огромного большинства людей нашего времени собирательное целое, за которым их собственное чувство признает верховные права, есть отечество, т. е. кристаллизовавшаяся в государственную форму народность или группа народностей: это целое, преимущественно перед всеми другими, есть настоящий предмет патриотизма (в точном смысле слова) и вытекающего из него гражданского долга.

Но если нет для нас сомнений в том, что мы должны жить и действовать для блага своего отечества, — в нашем случае, России, — то этим еще нисколько не решается самый главный и важный вопрос: в чем же благо моего отечества и что я должен делать, чтобы служить ему. Только при крайнем слабоумии и невежестве или же при крайней недобросовестности можно утверждать, что естественное стихийное чувство патриотизма само по себе достаточно, чтобы давать должное направление патриотической деятельности. На самом деле патриотизм, как и всякое натуральное чувство, может быть источником и добра, и зла. Вся история свидетельствует, что государства и народы как спасались патриотами, так от "патриотов" же и погибали. <...>

Задача истинного патриотизма — не возвеличивать это тяжелое и мрачное прошлое, а стараться об окончательном искоренении из нашей жизни всех остатков и следов пережитого озверения:

	Неволя заставит пройти через грязь, — 
	Купаться в ней — свиньи лишь могут.

Как патриот-поэт, Толстой был вправе избрать не историческую, а пророческую точку зрения. Он не останавливался на материальных необходимостях и условиях прошедшего, а мерял его сверху — нравственными потребностями настоящего и упованиями будущего. И тут он не ошибался. <...>

А. Толстой был поэт-борец. Но это была не та борьба, которая отнимает у человека духовную свободу, делая его рабом какой-нибудь, хотя бы и великой, но все-таки внешней цели. Для кого высшая цель борьбы есть правда Божия, — всеобъемляющая и над всем возвышающаяся, тот — свободен возвыситься и над самою борьбою в уверенном сознании окончательного примирения. Наш поэт не раз в своей жизни знавал минуты такого высшего успокоения, но с полною ясностью оно далось ему перед концом и выражено в стихотворении, составляющем прекрасный заключительный аккорд всей его деятельности:

	Земля цвела. В лугу, весной одетом,
	Ручей меж трав катился, молчалив;
	Был тихий час меж сумраком и светом,
	Был легкий сон лесов, полей и нив;
	Не оглашал их соловей приветом;
	Природу  всю широко осенив,
	Царил покой; но под безмолвной тенью
	Могучих сил мне слышалось движенье.
	
	Не шелестя над головой моей,
	В прозрачный мрак деревья улетали;
	Сквозной  узор  их молодых ветвей,
	Как легкий дым, терялся в горней дали;
	Лесной чебер и полевой шалфей,
	Блестя росой, в траве благоухали.
	И думал я, в померкший глядя свод:
	Куда меня так манит и влечет?
	
	Проникнут  весь  блаженством  был  я  новым,
	Исполнен весь неведомых мне сил:
	Чего в житейском натиске суровом
	Не смел я ждать, чего я не просил —
	То свершено одним, казалось, словом,
	И мнилось мне, что я лечу без крыл,
	Перехожу, подъят природой всею,
	В один порыв неудержимый с нею!
	
	Но трезв был ум, и чужд ему восторг,
	Надежды я не знал, ни опасенья...
	Кто ж мощно так от них меня отторг,
	Кто разрешил от тягости хотенья?
	Со злобой дня души постыдный торг
	Стал для меня без смысла и значенья,
	Для всех тревог бесследно умер я.
	И ожил вновь в сознанье бытия...
	
	Тут пронеслось как в листьях дуновенье,
	И как ответ послышалося мне:
	Задачи то старинной разрешенье
	В таинственном ты видишь полусне!
	То творчества с покоем соглашенье,
	То мысли пыл в душевной тишине...6

Я не имел в виду излагать и разбирать все написанное А. Толстым; я хотел только напомнить в общих чертах существенное содержание его поэзии. О многом хорошем и превосходном <...> я вовсе не упоминал, указывая только главное. При всем различии возможных эстетических оценок, никто не усомнится, я уверен, дать за поэта добрый ответ на вопрос, которым оканчивается одно из последних его стихотворений:

	Всему настал покой, прими ж его и ты,
	Певец, державший стяг во имя красоты!
	Проверь, усердно ли ее святое семя
	Ты в борозды бросал, оставленные всеми,
	По совести ль тобой задача свершена,
	И жатва дней твоих обильна иль скудна?7

Да! задача свершена им по совести, и содержание того, что им оставлено, важно и обильно. Как поэт, Толстой показал, что можно служить чистому искусству, не отделяя его от нравственного смысла жизни, — что это искусство должно быть чисто от всего низменного и ложного, но никак не от идейного содержания и жизненного значения. Как мыслитель, он дал в поэтической форме замечательно ясные и стройные выражения старому, но вечно истинному платоническо-христианскому миросозерцанию. Как патриот, он горячо стоял за то именно, что всего более нужно для нашей родины, и при этом — что еще важнее — он сам представлял собою то, за что стоял: живую силу свободной личности.

У русского народа есть важные добродетели преимущественно перед народами Запада, — это именно те, которые общи нам с близким нам Востоком: созерцательность, покорность, терпение. Этими добродетелями долго держалась наша духовная метрополия — Византия8, однако они не могли спасти ее. Значит, одних этих восточных свойств и преимуществ самих по себе — мало. Они не могут уберечь великую нацию, если к ним не присоединится тот другой элемент, который, конечно, не чужд России, как стране европейской и христианской, но по историческим условиям имел доселе у нас (как и в Византии) лишь слабое развитие, — я разумею сознание безусловного человеческого достоинства, принцип самостоятельной и самодеятельной личности. Поэт, которого мы теперь помянули, был одним из очень редких у нас носителей этого истинно человеческого жизненного начала, в развитии которого главное условие будущности каждого народа. И с этой стороны его произведения привлекательны и значительны своею искренностью: он стоял в них за то, что было глубоко заложено в нем самом,— так как он сам был сильною и свободною индивидуальностью, человеком внутреннего достоинства, чести и правды прежде всего. Эти качества не суть единственные добродетели, но без них все прочие стоят немного; без них отдельный человек есть только произведение одной внешней среды, а сама такая среда является стадом.

 


 Оглавление книги "Русская литературная критика XIX века: Хрестоматия литературно-критических материалов"