В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Элемент мысли в поэзии Тютчева. Особенности стихотворений Тютчева

/Иван Сергеевич Аксаков (1823-1886).
Федор Иванович Тютчев. Биографический очерк/

 

Обратимся теперь к другой особенности стихотворений Тютчева: мы разумеем самое содержание поэзии, внутренний поэтической строй. <...>

Прежде всего, что бросается в глаза в поэзии Тютчева и резко отличает ее от поэзии ее современников в России — это совершенное отсутствие грубого эротического содержания. ...Его муза может назваться не только скромной, но как бы стыдливой. И это не потому, чтобы психический элемент — "любовь" — не давал никакого содержания его поэзии. Напротив. Мы уже знаем, какое важное значение в его судьбе, параллельно с жизнью ума и высшими призывами души, должно быть отведено внутренней жизни сердца, — и эта жизнь не могла не отразиться в его стихах. Но она отразилась в них только той стороной, которая одна и имела для него цену, — стороной чувства, всегда искреннего, со всеми своими последствиями: заблуждением, борьбой, скорбью, раскаянием, душевной мукой. Ни тени цинического ликования, нескромного торжества, ветреной радости: что-то глубоко-задушевное, тоскливо-немощное звучит в этом отделе его поэзии. <...>

Но самое важное отличие и преимущество Тютчева — это всегда неразлучный с его поэзией элемент мысли. Мыслью, как тончайшим эфиром, обвеяно и проникнуто почти каждое его стихотворение. Большей частью мысль и образ у него нераздельны. Мыслительный процесс этого сильного ума, свободно проникавшего во все глубины знания и философских соображений, в высшей степени замечателен. Он, так сказать, мыслил образами. Это доказывается не только его поэзией, но даже его статьями, а также и его изречениями или так называемыми mots или bons mots*, которыми он прославился в свете едва ли не более, чем стихами. Все эти mots были не иное что, как ироническая, тонкая, нередко глубокая мысль, отлившаяся в соответственном художественном образе. <...>

У Тютчева... поэзия была той психической средой, сквозь которую преломлялись сами собой лучи его мысли и проникали на свет божий уже в виде поэтического представления. У него не то что мыслящая поэзия, — а поэтическая мысль; не чувство рассуждающее, мыслящее, — а мысль чувствующая и живая. От этого внешняя художественная форма не является у него надетой на мысль, как перчатка на руку, а срослась с нею, как покров кожи с телом, сотворена вместе и одновременно, одним процессом: это сама плоть мысли. <...> Вот еще пример:

	Пошли, господь, свою отраду 
	Тому, кто в летний жар и зной, 
	Как бедный нищий мимо саду, 
	Бредет по жаркой мостовой.
	
	Кто смотрит вскользь через ограду 
	На тень деревьев, злак долин, 
	На недоступную прохладу 
	Роскошных, светлых луговин.
	
	Не для него гостеприимной 
	Деревья сенью разрослись; 
	Не для него, как облак дымный, 
	Фонтан на воздухе повис.
	
	Лазурный грот, как из тумана, 
	Напрасно взор его манит, 
	И  пыль росистая фонтана 
	Его главы не освежит.
	
	Пошли, господь, свою отраду 
	Тому, кто жизненной тропой, 
	Как бедный нищий мимо саду, 
	Бредет по знойной мостовой.

Здесь мысль стихотворения вся в аналогии этого образа нищего, смотрящего в жаркий летний день сквозь решетку роскошного прохладного сада, — с жизненным жребием людей-тружеников. Но эта аналогия почти не высказана, обозначена слегка, намеком, в двух словах в последней строфе, почти не замечаемых: жизненной тропой, а между тем она чувствуется с первого стиха. Образ нищего, вероятно, в самом деле встреченного Тютчевым, мгновенно осенил поэта сочувствием и — мыслью об этом сходстве. Мысль, вместе с чувством, проняла наквозь самый образ нищего, так что поэту достаточно было только воспроизвести в словах один этот внешний образ: он явился уже весь озаренный тем внутренним значением, которое ему дала душа поэта, и творит на читателя то же действие, которое испытал сам автор. Но если мысль здесь только чувствуется, а в некоторых стихотворениях как бы несколько заслоняется выдающеюся художественностью формы и самостоятельной красотой внешнего образа, то можно указать на другие стихотворения, где мысль не теряет своего самостоятельного значения и высказывается и в художественной форме и как мысль. Начнем опять с картин природы. <...>

...Нам особенно нравятся следующие стихи:

	О чем ты воешь, ветр ночной?
	О чем так сетуешь безумно?
	Что значит странный голос твой,
	То глухо-жалобный, то шумной?
	Понятным сердцу языком
	Твердишь о непонятной муке,
	И  ноешь, и взрываешь в нем
	Порой неистовые звуки!
	
	О, страшных песен сих не пой
	Про древний хаос, про родимый!
	Как жадно мир души ночной
	Внимает повести любимой!
	Из смертной рвется он груди
	И с беспредельным жаждет слиться...
	О, бурь уснувших не буди:
	Под ними хаос шевелится!

Кажется, прочитав однажды это стихотворение, трудно будет не припомнить его всякой раз, как услышишь завыванье ночного ветра. <...>

Перейдем теперь к стихотворениям, где раскрывается для нас нравственно-философское созерцание поэта. Припомним сказанное нами выше, что его мыслящий дух никогда не отрешался от сознания своей человеческой ограниченности, но всегда отвергал самообожание человеческого я. Вот как это стихотворение выразилось в следующих двух стихотворениях:

		ФОНТАН
	Смотри, как облаком живым 
	Фонтан сияющий клубится, 
	Как пламенеет, как дробится 
	Его на солнце влажный дым. 
	Лучом поднявшись к небу, он 
	Коснулся высоты заветной, 
	И снова пылью огнецветной 
	Ниспасть на землю осужден.
	
	О, нашей мысли водомет11, 
	О, водомет неистощимый, 
	Какой закон непостижимый 
	Тебя стремит, тебя мятет? 
	Как жадно к небу рвешься ты! 
	Но длань незримо-роковая, 
	Твой луч упорный преломляя, 
	Свергает в брызгах с высоты!

А вот и другое:

	Смотри, как на речном просторе, 
	По склону вновь оживших вод,
	Во всеобъемлющее море
	За льдиной льдина вслед плывает.
	
	На солнце ль радужно блистая,
	Иль ночью, в поздней темноте,
	Но все, неудержимо тая,
	Они плывут к одной мете.
	
	Все вместе, малые, большие,
	Утратив прежний образ свой,
	Все, безразличны как стихия, 
	Сольются с бездной роковой.
	
	О, нашей мысли обольщенье, 
	Ты, человеческое я, 
	Не таково ль твое значенье, 
	Не такова ль судьба твоя?

Нельзя не подивиться поэтическому процессу, умеющему воплощать в такие реальные, художественные образы мысль самого отвлеченного свойства.

В приведенных нами сейчас стихотворениях Тютчева, как и во всех, где выражается его внутренняя дума, не слышно торжественных, укрепляющих душу звуков. Напротив, в них слышится ноющая тоска, какая-то скорбная ирония. Но это тоска, хотя и подбитая скорбной иронией, вовсе не походила ни на хандру Евгения Онегина, отставного, пресыщенного удовольствиями "повесы", как называет его сам Пушкин; ни на байроновское отрицание идеалов; ни на разочарование человека, обманутого жизнью, как у Баратынского; ни на доходившее до трагизма безочарование Лермонтова (по прекрасному выражению Гоголя12): поэзия Лермонтова — это тоска души, болеющей от своей неспособности к очарованию, от своей собственной пустоты вследствие безверия и отсутствия идеалов. Напротив, тоска у Тютчева происходила именно от присутствия этих идеалов в его душе — при разладе с ними всей окружающей его действительности и при собственной личной немощи возвыситься до гармонического примирения воли с мыслью и до освещения разума верой: его ирония вызывается сознанием собственного своего и вообще человеческого бессилия, — несостоятельности горделивых попыток человеческого разума... Но от этих стихотворений, все же отрицательного характера, перейдем к тем, где задушевные нравственные убеждения поэта высказываются в положительной форме, где открываются нам его положительные духовные идеалы. Так, в его стихах "На смерть Жуковского"13 мы видим, как высоко ценит поэт цельный гармонический строй верующей души, побеждающий внутреннее раздвоение. <...>

 


Читайте также другие статьи И.С. Аксакова о творчестве Тютчева:

 Перейти к оглавлению книги "Русская литературная критика XIX века: Хрестоматия литературно-критических материалов"