В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Читатель и литературный процесс

В.Г.Белинский о ломоносовском, карамзинском и пушкинском периодах русской литературы. – Литературная периодизация и развитие реального читательского спроса.

 

Мы, читатели, слушатели, зрители, были и остаёмся в ответе за многое, что творится в литературной жизни, в искусстве слова, в нашей культуре.

Читатели – реальные участники литературного процесса. Своим спросом (в том числе и покупательским, и библиотечным, и т.д.), своими предпочтениями и вкусами они опосредованно влияют на ход дел в самой литературе, на творческий процесс, на судьбы литературных произведений1.

Ещё в 1922 году А.И.Белецкий в статье "Об одной из очередных задач историко-литературной науки (Изучение истории читателя)" говорил, как о само собой разумеющемся, что " история литературы не только история писателей, но и история читателей, что без массы, воспринимающей художественное произведение, немыслима и сама творческая производительность, что история литературы должна интересоваться распространением в массе литературных форм, их борьбой за существование и преобладание в читательской среде".

Ученый, правда, здесь же не без оснований сокрушался: "Тем не менее практика науки от превращения этих теорий в азбучные истины выиграла пока немного".

И обращаясь к опыту отечественной филологии, А.И.Белецкий заключал: "прошлое русского читателя остается все же в тени, и от этого страдают не только наши знания о прошлом русской культуры вообще, но в частности и наши сведения по истории русской литературы. Без истории русского читателя она не имеет под ногами почвы: она однобока, она неизбежно будет давать выводы, высказанные наполовину, какою бы точностью они не отличались в первой своей части…"2.

Известная категоричность А.И.Белецкого нисколько не умаляет справедливости его суждений о целесообразности изучения роли читателя в литературной жизни.

Как реальный читатель каждой конкретно-литературной эпохи влияет на ход развития словесности?

Существует ли соприродная самому историко-литературному процессу классификация основных читательских типов, помогающая постичь логику литературно-художественного самодвижения?

До какой степени читатели способны воздействовать на динамику традиционного и нового в литературе?

Нейтральна ли в отношении к литературному движению немереная во все времена масса "нечитателей"?

Первым в России, кто предложил удивительно стройную (и по сути оставшуюся незамеченной и незаслуженно обойденной гуманитариями) типологию читательского мира в связи с развитием самой словесности, был В.Г.Белинский. "Вопрос о публике, - писал он, - решает вопрос о литературе, и наоборот"3.

Давно уже стал хрестоматийным (в извлечениях непременно включаемый в школьные программы) цикл статей Белинского "Сочинения Александра Пушкина" (1843 – 1846). Со времен Чернышевского в этих статьях усматривается "одно стройное целое", созданное "под влиянием одной мысли, по одному общему плану".

Много появилось у нас с сороковых годов Х1Х века разных историй русской литературы, но опыт Белинского продолжает сохранять для исследователей и любителей русской словесности значение живого и мудрого образца. Поэзия, история и литературная критика слиты здесь естественно и непринужденно.

Одно из главных достижений Белинского – системный подход к литературно-общественному процессу.

Литература всегда нуждалась и нуждается в сопереживающем ей читателе. Но впервые об этом последовательно и основательно в культурном пространстве России стал размышлять Белинский.

Почти одновременно с Белинским о необходимости учитывать особую роль читающей публики в истории словесности заговорил безвременно ушедший из жизни В.Н.Майков, талантливый критик 1840-х годов. "Какую роль в истории нашего развития, - писал он, - играют сочинения Кантемира, Ломоносова, Хераскова, Державина, Фонвизина, Карамзина? Это вопрос не решенный, вопрос, который, по нашему глубокому убеждению, до тех пор и останется не решенным, пока не будет понято, что история литературного произведения заключается не только в процессе его создания под влиянием личности писателя, характера времени и особенностей общества, но и в степени влияния этого произведения на общество, в большем или меньшем его успехе"4.

Решение сформулированного В.Н.Майковым вопроса было блистательно осуществлено Белинским.

Три основных этапа, как известно, различает автор статей о Пушкине в истории отечественной словесности ХУШ - первой трети Х1Х веков: ломоносовский, карамзинский, а следом за ними – пушкинский.

На первый взгляд, основанием для периодизации служит творчество писателей разных эпох. Целые исторические периоды в развитии художественной словесности нарекаются именем одного из самых активных его участников. Это так и не так.

Дело в том, что внимательный анализ статей критика приводит нас к любопытному выводу: важнейшим из оснований для выделения соответствующих исторических периодов является для Белинского реальное состояние и динамика читательского спроса на литературу.

Приведем необходимые и достаточные подтверждения этому наблюдению.

Обращаясь к ломоносовской поре, Белинский заключает, что читают Ломоносова и Кантемира очень немногие: прежде всего покровительствующий поэтам двор, "высшая власть", образованная дворянская интеллигенция, ученое духовенство.

Светскую поэзию в эпоху Ломоносова нередко ещё почитают "за одно с шутовством". Если же кто-то и не смотрит на стихи как на "пустое балагурство", а на поэта как на шута, - "причиной тому был не талант Ломоносова, а покровительство Шувалова, внимание императрицы…"

Белинский пишет о том, что во времена Ломоносова слова "поэт" ("пиит") и "поэзия" "звучали довольно дико". Критик предположительно воспроизводит характерные, на его взгляд, рассуждения читателей ломоносовской эпохи: "Дают чины, подарки за стихи, - стало быть, стихи что-нибудь да значат же".

Много позже, уже в ХХ веке, исследователь русской литературы В.А.Десницкий в статье "Реформы Петра 1 и русская литература ХУШ века" напишет: "Мы не должны преувеличивать культурность российского дворянства в ХУШ веке. Бритые подбородки и немецкое платье, даже уменье болтать по-французски ещё не дают права зачислять дворянских недорослей ХУШ века в категорию истинно культурных людей"5.

Даже в конце ХУШ века, по убеждению Белинского, сами поэты относятся к собственным сочинениям как к "позолоте на горькой пилюле нравоучения". В 1782 году не без лукавства обращается Державин к "Фелице" – Екатерине П:

			Поэзия тебе любезна,
			Приятна, сладостна, полезна,
			Как летом вкусный лимонад.

Но и три десятилетия спустя после оды "Фелица" требуется особый полемический запал, чтобы отстоять мысль о поэтическом труде как о главном деле всей жизни, как об основном занятии, как о профессии. "Надобно, - напишет К.Н.Батюшков в статье 1815 года "Нечто о поэте и поэзии", отразившей веяния новой, романтической эстетики, - чтобы вся жизнь, все тайные помышления, все пристрастия клонились к одному предмету, и сей предмет должен быть Искусство. Поэзия, осмелюсь сказать, требует всего человека"6.

Авторитет литературы растет. "Сочинители" настойчиво прививают своим соотечественникам привычку к чтению, к общению с книгой.

Постепенно расширяется круг "любителей российского стихотворчества" (так именует их в "Опыте исторического словаря о российских писателях" Н.И.Новиков).

Уже поэт и драматург А.П.Сумароков, по словам Белинского, "много способствовал к распространению на Руси охоты к чтению и к театру". С "робким благоговением" смотрели современники, ученые люди конца ХУШ века, "знатоки и любители литературы", на поэта М.М.Хераскова.

Не только писатели, полагал Белинский, способны были оказывать воспитательное давление на сограждан, приучая их к серьёзному регулярному чтению. Едва начавший себя сознавать русский читатель спросом своим заметно воздействовал на писательство.

И это одно из объяснений, почему "могучий гений Державина явился слишком не вовремя…"

Белинский пишет на этот счет очень определенно: "Общество не нуждалось в стихах Державина и не понимало их, а имя его знало, дивясь, что за стихи дают и золотые табакерки, и чины, и места, делают вельможею бедного и незнатного дворянина". Поэтическая слава Державина "была основана на просвещенном внимании немногих к его таланту".

Позднее в работе "О развитии революционных идей в России" (1850 год) А.И.Герцен, имея в виду творчество Державина и его литературных предшественников в ХУШ веке, заметит: "…этой апологетической поэзией, при всей её искренности, при всей красоте её пластического языка, наслаждался и восхищался лишь узкий круг духовенства и ученых. Высшее общество ничего не читало по-русски, низшее – вообще ничего не читало"7.

Прежде чем заявить, что "с Карамзина кончился ломоносовский период русской литературы, период тяжелого и высокопарного книжного направления, и весь период от Карамзина до Пушкина следует называть карамзинскимm", Белинский подводит итог литературному развитию в ХУШ веке, и вновь в поле его зрения - читатель: "До Карамзина у нас, на Руси, думали, что книги пишутся и печатаются для одних "ученых" и что не-ученому почти так же не пристало брать в руки книгу, как профессору танцевать".

В.А.Жуковский в значительно большей степени, чем Карамзин, способствовал тому, чтобы в 1810-1820-е годы "все заговорили о романтизме, о новой теории поэзии", а между тем "периода, означенного именем Жуковского, не было в русской литературе".

Именно Карамзин, считает Белинский, "умел заохотить русскую публику к чтению русских книг".

Критик убежден, что помимо других заслуг перед русской культурой Карамзин своими повестями "распространял в русском обществе познания, образованность, вкус и охоту к чтению". Последнее утверждение повторяется Белинским многократно.

Карамзина уже читали "все грамотные люди, претендовавшие на образованность; многих из них только Карамзин и мог заставить приняться за чтение книг и полюбить это занятие, как приятное и полезное".

В немалой степени популярности литературы способствовала журнальная трибуна, ещё в пору издательской деятельности Н.И.Новикова ставшая одним из надежных способов общения поэтов с читателями.

Правда, Белинский оговаривается, что Новиков журнальной работой содействовал образованию не публики ещё, но "массы читателей", то есть совокупности любителей словесности, читательские интересы и предпочтения которых были ещё недостаточно выразительны.

"Породил литературный вкус и создал публику" Карамзин: "В своем "Московском журнале", а потом в "Вестнике Европы" Карамзин первый дал русской публике истинно журнальное чтение".

Характеризуя карамзинский этап, критик употребляет уже понятия "современная публика", "русская публика", "читающая Москва" (когда заходит речь о популярности так называемого Лизиного пруда, восходящего к самой известной сентиментальной повести Карамзина).

Читатель впервые начинает восприниматься Белинским дифференцированно.

Появляются "слепые поклонники старых авторитетов", "люди буквы, школяры и педанты", "задорные педанты". Критик пишет о тех, кто "стоят за имя", о тех, кому "дороги только старые имена, как для нумизмата дороги только истертые монеты".

Среди прочих читательских групп – "записные словесники своего времени", одаривавшие вниманием и уважением поэзию К.Н.Батюшкова.

Рядом с ними – искренние почитатели баллады Жуковского "Людмила". Для Жуковского, считал Белинский, искусство было "средством к воспитанию общества", хотя чаще всего адресовалось "немногим".

Сам Карамзин в начале Х1Х века с удовлетворением отмечал несомненный рост читателей в России: "За 25 лет перед сим были в Москве две книжные лавки, которые не продавали в год и на 10 тысяч рублей. Теперь их 20, и все вместе выручают оне ежегодно около 200 000 рублей. Сколько же в России прибавилось любителей чтения? Это приятно всякому, кто желает успехов разума и знает, что любовь ко чтению всего более им способствует".

Особенно высоко сам Карамзин ценил вклад литератора и издателя Н.И.Новикова в воспитание российского читателя: "Господин Новиков был в Москве главным распространителем книжной торговли. Взяв на откуп Университетскую типографию, он умножил механические способы книгопечатания, отдавал переводить книги, завел лавки в других городах, всеми способами старался приохотить Публику к чтению, угадывая общий вкус и не забывал частного".

Карамзина занимал сам характер влияния книги на душу читателя. Он обращал уже внимание на связь нравственного облика человека с кругом его излюбленного чтения: "Какие романы более всего нравятся? Обыкновенно чувствительные: слёзы, проливаемые читателями, текут всегда от любви к добру и питают её. Нет, нет! Дурные люди и романов не читают. Жесткая душа их не принимает кротких впечатлений любви и не может заниматься судьбою нежности… неоспоримо то, что романы делают и сердце и воображение… романтическим: какая беда? Тем лучше в некотором смысле для нас, жителей холодного и железного севера!"8

Карамзин, заметит А.И.Герцен, "был первым русским литератором, которого читали дамы". Образовывавшаяся публика "училась говорить, читать и писать по-русски по книгам и журналам, издаваемым в Москве"9.

Не случайно именно в карамзинскую пору (по принятой Белинским периодизации русского литературного процесса) стало возможным появление специальных руководств к чтению.

Примером может служить "Начертание логики, сочиненное и преподаванное в армейской семинарии прежде бывшим в оной ректором и философии учителем Александром Лубкиным"" напечатанное в Петербурге в 1807 году и содержащее специальную главу "О чтении писателей".

Людям, приобщавшимся к систематическому чтению, рекомендовалось развивать в себе самые первые и самые общие навыки работы с книгой, включая знакомство с предисловием, конспектирование, сокращенные выписки "мест, заслуживающих преимущественного внимания" и т.д.

Книгу, в частности, предлагалось читать "с испытывающею рассудительностию", "неспешно, дабы можно было понять и еще самому подумать об том, что предлагает автор"10.

Эти и другие советы интересны своим продуманным желанием руководить чтением как процессом. Автор труда настаивает на том, что чтение – особое искусство и искусству этому можно и нужно научить.

В 1808 году В.А.Жуковский, совершенно в духе Карамзина, обращался с таким призывом к русскому читателю, еще вчера убежденному, что общение с художественной словесностью – занятие досужее, мало серьезное: "…Покуда чтение будет казаться одним посторонним делом, которым позволено пренебрегать; пока не будем уверены, что оно принадлежит к одним из важнейших и самых привлекательных обязанностей образованного человека, до тех пор не можем ожидать от него никакой существенной пользы…

Каждый день несколько часов посвяти уединенной беседе с книгою и самим собою; читать не есть забываться, не есть избавлять себя от тяжкого времени, но в тишине и на свободе пользоваться благороднейшею частию существа своего – мыслию; в сии торжественные минуты уединения и умственной деятельности ты возвышаешься духом, рассудок твой озаряется, сердце приобретает свободу. Благородство и смелость; самые горести в нем утихают".

Высокий романтический слог передает здесь важные и никаким скепсисом не побиваемые, вечно актуальные истины, связанные с целительной силой читательского искусства.

Главная предпосылка возникновения подобных программ и настоятельных советов – появление читательской публики.

Карамзин, как полагал Белинский, "создал и образовал русскую публику и, следовательно, упрочил возможность существования и развития русской литературы".

Безусловно, заслугу эту перед отечественной культурой вместе с Карамзиным разделяют Н.И.Новиков, И.А.Крылов, Д.И.Фонвизин, А.Н.Радищев. Но столь же бесспорно, что периодизация истории русской литературы, предложенная Белинским, вовсе не относится к числу случайных и необязательных. В её основе - глубоко продуманный и последовательно осуществленный принцип взаимосвязи, постепенно возникавшей между отечественной словесностью и читающей публикой.

Коротким оказался век карамзинский. После общественных потрясений, вызванных 1812 годом, "обветшалые и заплесневелые журналы того времени и патриарх их "Вестник Европы" начали терять свое влияние и перестали, с своими запоздалыми идеями, быть оракулами читающей публики".

Явление "новой публики с новыми потребностями", выросшими на почве прежних, знаменовало, по Белинскому, наступление пушкинского периода русской литературы.

Как поступил критик с ломоносовской и карамзинской порой, охватив взглядом своим историко-литературный процесс в его нераздельности с развитием реальных читательских интересов, точно также подходит он к периоду пушкинскому. Качественные (и естественно, количественные) изменения читателя предрасполагают к заметным превращениям в самой литературе. Связь эта обоюдосторонняя.

Итак, при периодизации российского общественно-литературного процесса Белинский постоянно принимает в расчет читателя в его историческом движении.

В ломоносовский период, по мысли критика, сравнительно мало ощутимо прямое читательское воздействие на новую литературу.

Пробуждение публики, заинтересованной чтением русских книг, приходится на относительно недолгий, но предельно насыщенный и динамичный карамзинский этап.

Заметное возмужание читателя и одновременно складывающиеся типические привычки и нравы, значительное разобщение взглядов на современных писателей, дифференцированное отношение к художественной словесности – всё это стало возможным лишь с появления Пушкина.

С начала Х1Х века, как пишет Белинский, сословие среднего дворянства, увеличиваясь количественно и проникаясь образованием, превращалось в "непосредственный источник образования всего общества".

"Руслан и Людмила" и южные поэмы Пушкина "читались всею грамотною Россиею; они ходили в тетрадках, переписывались девушками, охотницами до стишков, учениками на школьных скамейках украдкою от учителя, сидельцами за прилавками магазинов и лавок. И это делалось не только в столицах, но даже и в уездных захолустьях".

Ширится читательская география. Разнообразится социальный состав приобщающейся к литературе публики.

Комедию Грибоедова "Горе от ума" "вся грамотная Россия выучила наизусть еще в рукописных списках более чем за десять лет до появления её в печати".

Пушкина читают "не только образованные, даже многие просто грамотные люди".

Характерный для интеллигентного разночинца 1820-х годов совет дает своему племяннику Алексею Иванову восемнадцатилетний Белинский: "Умножай свою библиотеку, - но не для того только, чтобы иметь много книг, но чтобы просвещать свой разум, образовывать сердце, чтобы творческими произведениями великих гениев возвышать свою душу".

С тем же настойчивым призывом в 1831 году обращается Белинский к сестре Александре Григорьевне: "Читай книги… Учись – учиться никогда не поздно… ныне времена не прежние: ныне люди неученые еще сносны, но необразованных везде презирают".

Как отмечалось в 1834 году на страницах журнала "Библиотека для чтения", "книжное дело, склонность к писанию, удовольствие сообщать мысли свои публике каждый день более и более распространяются по всем ветвям общества"11.

В самом факте несомненного усиления воздействия журналов на публику, заключает исследователь русской литературы, "Белинский усматривал начало нового этапа в истории русской литературы, начало движения по пути её демократизации, расширения массовой читательской базы, по пути сближения литературы с общественной жизнью"12.

Хотя предубеждение против "запойного" чтения книг ещё долго сохраняется в российской обывательской среде.

Г.И.Успенский в "Нравах Растеряевой улицы" (1866 год) воспроизведет такие типичные провинциальные осудительные разговоры – про несчастного мальчишку Алифана, открывшего для себя мир книги: " – Вон Алифан читал-читал книжки-то, да теперь эво как шатается… ровно лунатик".

Или: " - Что у тебя руки чешутся: всё за книгу да за книгу? Она ведь тебя не трогает?.. Дохватаешься до беды… вон Алифан читал-читал, а глядишь – и околеет как собака…".

Но всё больше людей держатся прямо противоположных позиций в отношении к книге и к чтению. "Меня всегда возмущает, - читаем мы у А.М. Ремизова в "Учителе музыки" (1931 год), - когда я вхожу в бескнижный дом. Я не принимаю никаких отговорок – все отговорки вздор. И я понимаю, что значит: "когда и книги не на что купить!" - это мера последней бедности".