В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Зачем людям другая реальность?

Федот, да не тот. – Живые образы. – Обоюдное согласие. – Знакомые ответы. – Иллюзорная реальность.

 

Но тогда возникает вопрос: во имя чего все это сочинено, сочиняется и, похоже, будет сочиняться впредь?

Все искусства (произведения всех искусств) в своей отдельности и в сложной совокупности творят не вторичную, но иную, другую реальность (она может быть более, а может быть менее жизнеподобна – не об этом речь).

Как бы натурализм в искусстве ни стремился сблизить изображенное с изображаемым, пес в жизни и пес на холсте или на киноэкране (не говоря уже об их бесчисленных сородичах в литературе) никогда не совпадут.

Тот, изначальный, природный пес – он сам по себе. А те, в искусстве, в искусственных мирах (Жучки, Моськи, Муму, Каштанки, Артемоны…), – сами по себе. Похожи, да не равны друг другу.

Мир в первичной реальности и мир в поэзии, в искусстве сродни русской поговорке "Федот, да не тот". Есть два "Федота": в жизни и в искусстве…

Мир в поэзии – своего рода игровой мир, в который мы, читатели – зрители – слушатели, включаемся по правилам-законам искусства.

И неистовый зритель, готовый убить актера, играющего на сцене некоего коварного злодея, – такой зритель ненормален, неадекватен и опасен, потому что не различает реальность первичную и другую.

Искусство в современном понимании находится за порогом и первичной, и вторичной реальности.

Мир искусств, искусственный мир, творимый звуками, красками, линиями, ритмом, пластикой, словом, – это действительность, не совпадающая ни с изначальной, ни с той, что пробует ее понятийно-логически осмыслять и истолковывать.

Поэзия – полновластие Слова. Слово в другой реальности, мы знаем, ведет себя совсем не так, как во второй или вторичной. Оно не просто что-то называет и постигает. Оно нечто творит самостоятельно. Оно создает иной мир, различимый на объемном внутреннем экране нашего воображения, ощущаемый нередко почти как первичная реальность.

Слово в поэзии в одно и то же время заключает в себе и звук, и определенный зримый образ, и многозначный смысл.

Н.В. Гоголь в письме к В.А. Жуковскому от 10 января 1848 года признавался: "Мое дело говорить живыми образами, а не рассужденьями. Я должен выставить жизнь лицом, а не трактовать о жизни. Истина очевидная".

"Слово – Психея, – писал в 1921 году в статье “Слово и Культура” Осип Мандельштам. – Живое слово не обозначает предмет, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту или иную предметную значимость, вещность, милое тело. И вокруг вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошенного, но не забытого тела".

Слово в поэзии означает нечто большее, чем оно нам конкретно предъявляет.

Слово бескорыстно передает мелодию чувств (в лирике), содержательную картину события (в эпосе), конфликтное напряжение действия (в драме).

И при этом слово не просто что-то передает (коммуникативная функция), но и нечто как бы (здесь модное "как бы" абсолютно на месте) таит про себя, являет в себе сокрыто, многозначительно недоговаривает, умалчивает, создавая волнующий эффект "противочувствий" (термин Л.С. Выготского), подготавливающих художественное открытие-потрясение…

"Искусство, – афористически емко скажет В.Г. Белинский, – есть непосредственное созерцание истины". Не доказательство истины, не цепочки логических построений ради утверждения справедливости того или иного (пусть даже и очень хитрого) умозаключения, но ее, истины, непосредственное созерцание.

Давно уже замечено, что в художественном образе одно состояние или движение души соприкасается с другим, и внезапно рождается нечто совсем не похожее на исходные "составляющие".

Один мотив сливается с другим (подчас парадоксально), и неожиданно возникает новое словесно-поэтическое, художественно-семантическое звучание.

Один предмет может быть явлен в свете другого, очень далеко от него отстоящего, и происходит их взаимопревращение. Образуется новое, художественное качество.

У Льва Толстого в начале третьей главы первой части "Войны и мира" читаем: "Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели".

Никто ведь не подумает при этом, что вечер незаметно перенесся… в прядильню. Никто не решит, что гости Анны Павловны Шерер, включая Пьера, княжну Элен Курагину, княгиню Болконскую, прочие люди петербургского света неведомо как (на манер Веры Павловны Розальской из романа Чернышевского "Что делать?") перебрались из салона в ткацкую мастерскую и увлеченно занялись незнакомым им ремеслом.

А собственно, почему никто так не подумает?

Во-первых, потому что избранные Львом Толстым условные законы повествования в "Войне и мире" жизнеподобны и исключают разного рода фантастические превращения (совершенно естественные в художественном мире Свифта, Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Михаила Булгакова, Татьяны Толстой и многих других писателей).

И во-вторых, оттого, что смысл здесь явлен не логико-понятийно, а интуитивно (интуицией художника рожден, интуицией читателя воспринят). Разнородные явления бытия убедительно совмещаются в новое целое, в качественно новую конкретно-чувственную определенность.

Другая реальность строится на условиях обоюдного согласия-уговора, на добровольной конвенции между создателями текста и его предполагаемыми адресатами.

Сам текст – носитель "правил игры", носитель условий его восприятия. Нет у нас понимания условий – не будет и полноценной художественной коммуникации.

И все-таки, неужели нам так мало нашей бесконечно сложной и богатой исходной, первичной реальности?

Для чего нам еще и другая?

В чем ее назначение?

Зачем она людям?

Ответов, действительно, много. Очень часто говорят-пишут о познавательной функции искусства. И в самом деле, искусство – форма общественного сознания, один из надежных и авторитетных способов познания жизни, познания человека во всей полноте его отношений к миру. Как писал Ханс-Георг Гадамер, "в искусстве человек встречает самого себя, дух встречает дух"1.

Художественная литература помогает нам понять самих себя в самых разных наших проявлениях, помогает понять другого, других в сложном пересечении с моим "Я". Но этого мало.

Говорят-пишут также (сегодня реже, чем когда бы то ни было) о воспитательной функции искусства, о его "учительном" назначении. Общение с произведениями искусства, мол, делает нас восприимчивее к живой жизни, к миру людей, делает нас богаче духовно, душевно и т.п. Так это? Наверное. Во всяком случае, очень многие так считают и в это верят. Но и этого мало.

Говорят-пишут, что искусство – это прежде всего бескорыстное наслаждение прекрасным. А прекрасное – понятие очень объемное и подвижное. И это тоже правда. Но и ее мало.

Возникает нескончаемая вереница вопросов…

Почему ради того, чтобы познавать жизнь, мир, человека, ради того, чтобы его воспитывать духовно, ради того, чтобы получать бескорыстное наслаждение прекрасным, надо непременно творить и выдумывать другую реальность? Разве мало той, что уже нам дана?

Разве нам недостаточно прекрасного – в изначальной реальности с ее восходами и закатами, шумом морского прибоя и плеском речной волны, водопадами и горами, незабудками и жирафами, соловьями и лягушками, пауками и мухами, мало ли еще чем?!

Зачем же человек, помимо того, чем он вполне реально обладает, еще и что-то рисует, лепит, мурлычет себе под нос, сочиняет, творит?

А потом, для чего эту сотворенную кем-то (поэтом, музыкантом, живописцем, режиссером и т.д.) другую реальность мы начинаем охотно воспринимать – разглядывать, слушать, читать?

Другая реальность убеждает читателя и зрителя очевидностью представленного. Ее смысл так же трудно определить, как и смысл исходной, первичной реальности. Он наверняка есть. И он неуловим. Рассыпается на множество осколков-ответов. Каждый из них, взятый порознь, верный и… явно недостаточный. Но и все вместе эти ответы тоже не создают покоряющей системной завершенности.

Одно из высших назначений другой реальности – сложно-коммуникативное, утоляющее извечную жажду общения, представляющее вероятность и удовольствие переключения в целостный мир вымысла и фантазии. Во имя чего?

Настоящее искусство обладает волшебным свойством преображения мира, несет в себе острую тоску по идеалу, по тому, что желанно, но не достижимо. И чувство это сближает автора с вероятным читателем.

Композитор Георгий Свиридов говорил: "Как дан человеку дар составлять стихи, так дан дар человеку чувствовать поэзию".

Для художника искусство – дерзкое, невольное, но властно его настигающее и одолевающее искушение стать строителем, мастером, творцом новой реальности.

Для читателя, слушателя, зрителя восприятие искусства – действительный шанс приобщения к "невыразимому", к трудно улавливаемым и всегда притягательным тайнам бытия.

Известный итальянский драматург ХХ века Луиджи Пиранделло в 1921 году пишет пьесу "Шестеро персонажей в поисках автора". В пьесе воссоздается парадоксальная ситуация: действующие лица некоей ненаписанной еще пьесы приходят неожиданно в театр и встречаются с реальными (из первой реальности) директором (режиссером) и актерами.

Постепенно выясняется, что обе реальности (первичная – театр и другая – персонажи) – даже при воображаемом соприкосновении – существуют на вполне самостоятельных, суверенных началах. Мало того, другая, иллюзорная, художественная реальность не менее конкретна и естественна, чем исходная, первичная действительность.

"Отец (действующее лицо. – В.П.). <…> Неужели вы думаете всерьез, что мы (показывает на себя и на пятерых своих спутников-персонажей), такие, какие есть, не имеем никакой другой реальности, кроме этой вашей иллюзии?

Директор (сбитый с толку, смотрит на растерявшихся актеров). Что вы хотите сказать?

Отец (некоторое время молча, едва заметно улыбаясь, смотрит на Директора). Именно так, господа! Какая другая реальность? То, что для вас является игрой, поводом для создания иллюзии, для нас является единственной нашей реальностью <…>

Директор (ничего не понял; хитроумная аргументация собеседника окончательно запутала его). Я не возьму в толк, куда вы клоните?"

Между тем, вымышленный персонаж настаивает на том, что очень трудно определить, кто из участников диалога реальнее: режиссер с его актерами или действующие лица пока еще не поставленной пьесы? Предлагается по-своему убедительная аргументация:

"Директор (решив обратить все в шутку). <…> Ну, а скажите, вы сами, с этой комедией, которую вы пришли показывать сюда, вы сами – реальнее меня?

Отец (совершенно серьезно). О, безусловно, господин директор!

Директор. Вы полагаете?

Отец. Я думал, что вы это сразу поняли.

Директор. Вы – реальнее меня?

Отец. Естественно. Поскольку ваша реальность может меняться с каждым днем.

Директор. Но ведь все же знают, что она меняется! Она непрерывно меняется. Уж такая общая наша участь!

Отец (переходя почти на крик). А наша не меняется, господин директор! Вот в чем разница!. Мы не меняемся, мы не можем измениться <…> И всегда такими останемся!"

Художественная иллюзия (искусственный мир) и реальная (первичная) действительность в пьесе Луиджи Пиранделло, вступая в контакт, в непосредственное соприкосновение, состязаются друг с другом в истинной подлинности, и оказывается, что другая реальность не менее всамделишна, чем та, что гордо именуется первичной. Более того, другая реальность может быть стабильнее, прочнее, основательнее изначальной.

Искусства – музыка, танец, театр, живопись, скульптура, архитектура, поэзия, кинематограф – переносят нас в другую, иллюзорную реальность.

Любое искусство утверждает безусловную самоценность этой реальности, ее необъятную целостность, будь то громадное эпическое полотно, интимная лирика или напряженная драма.