В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

«Размышления у парадного подъезда». Анализ стихотворения

Н.Н. Скатов отметил своеобразие названия этого стихотворения Некрасова: «высокое» слово «размышления» – указывает на «высокоодическую традицию, идущую от XVIII в.», прежде всего на известные оды М. Ломоносова («Утреннее размышление о Божием величестве»). И в то же время соединение «высокого» слова с прозаическим – «подъезд» – предполагает явно ироническое повествование. «Лжеторжественный» тон определяет своеобразие первой части стихотворения, которую исследователи называют «сатирической одой». Предмет сатиры – не «владелец роскошных палат», а жители города, поклоняющиеся даже не ему, а «парадному подъезду» перед его домом:

Вот парадный подъезд. По торжественным дням,
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким-то испугом
Подъезжает к заветным дверям;
Записав свое имя и званье,
Разъезжаются гости домой,
Так глубоко довольны собой,
Что подумаешь – в том их призванье!
А в обычные дни этот пышный подъезд
Осаждают убогие лица <...>

Не сами «роскошные палаты», а «пышный подъезд» становится средоточием жизни «города», почитающего за счастье подъехать к «заветным дверям». Но если, описывая «убогие лица», Некрасов стремится показать разность человеческих судеб, то в начале стихотворения индивидуальность стирается. Используя синекдоху, говоря не о жителях города, а о «городе», автор передает поразительную общность горожан, «одержимых холопским недугом». Именно «недугом», ибо низкопоклонство, лесть Некрасов рассматривает как социальную болезнь, поразившую «город», а, в сущности, не только город, но и страну в целом. «Нет на Руси, вы знаете, / Помалчивать да кланяться / Запрета никому», – скажет один из героев более позднего некрасовского произведения. Не случайно «город» не назван: он становится символом русской жизни. Некрасов стремится показать не единичность проявления «холопского недуга». «По торжественным дням», «в обычные дни» – эти выражения подчеркивают неизменную повторяемость нарисованной автором картины. А потому и событие, описанное в первой части стихотворения, также не предстает как исключительное явление:

Раз я видел, сюда мужики подошли,
Деревенские русские люди,
Помолились на церковь и стали вдали,
Свесив русые головы к груди;
Показался швейцар. «Допусти», – говорят
С выраженьем надежды и муки.
Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд!
Загорелые лица и руки,
Армячишка худой на плечах,
По котомке на спинах согнутых,
Крест на шее и кровь на ногах,
В самодельные лапти обутых <...>

Описание мужиков, как и горожан, дается с помощью синекдохи. Множественное число органично заменяется единственным: «армячишка», «крест». Выражение лиц, одежда, жесты – одинаковы: «помолились», «подошли», свесили «русые головы», «некрасивы на вид», «выраженье надежды и муки». По справедливому наблюдению Н.Н. Скатова, герои «теряют единичность, конкретность» и «приобретают некую символическую всеобщность русского деревенского люда. За ними или, вернее, в них уже предстает как бы вся деревенская Русь, за которую они представительствуют, от лица которой они явились». Вместе с ними, пишет далее исследователь, к подъезду «подошла как бы целая страна, крестьянская». 

Важно, что автор говорит о них: «пилигримы», как называли странников-богомольцев. Это определение исследователями истолковывается по-разному. Н.Н. Скатов писал о том, что это слово вызывает ощущение выжженного солнцем, скудного тенью Востока. По мнению Н.Г. Морозова, такое определение позволяет поэту достичь более широкого обобщения. Как и другой образ – «владелец роскошных палат», образ «пилигримов» открывает второй план: герои, «не теряя конкретных социальных черт, обретают сходство с нарицательными персонажами проповеднических притч о богатом и бедном». Но можно предположить еще одно объяснение: автор создает не просто образ неудачливых просителей, несчастных мучеников, а подвижников. С самого начала он стремится подчеркнуть глубокую религиозность мужиков. «Крест на шее», молитва при виде отдаленной церкви («Помолились на церковь вдали»), покорное смирение, упование на Божий суд, прозвучавшие в словах мужиков, не допущенных к чиновнику слугой: «Суди его Бог», – все эти детали создают образ глубоко религиозного народа. А религиозность, как точно сказал Н.Н. Скатов, обычно предстает у Некрасова «как символ высокой народной нравственности, способ искупления вины и способность в самом страдании обрести величие». При этом, отметим, что религиозность мужиков, их вера в высшую справедливость, вера в Бога не случайно противопоставлены безверию владельца роскошных палат:

Не страшат тебя громы небесные,
А земные ты держишь в руках <...>

Еще одна важная деталь подчеркивается автором в описании мужиков. Изгнанные от «парадного подъезда», мужики уходят, не смея надеть шапки («И покуда я видеть их мог, / С непокрытыми шли головами»). Эта деталь представляется исследователям доказательством рабской покорности, смирения, забитости народа в изображении Некрасова. Иной точки зрения придерживается Н.Н. Скатов, который не соглашается с теми исследователями, кто видит в этом доказательство «непоколебимой почтительности к вельможе»: «то, что они уходят с «непокрытыми головами», оказывается последним штрихом, который завершает образ крестьян, высокий и трагический образ подвижников и страдальцев». 

Интересно, что в рассказе о неудачной попытке мужиков-просителей попасть на прием к сановнику сам «владелец роскошных палат» не участвует: не он изгоняет просителей, а его слуги – такие же крепостные не впускают мужиков в дом. «Наш не любит оборванной черни» – эти слова, сказанные кем-то из слуг за запертыми дверями, конечно, отчетливо характеризуют и «владельца роскошных палат», чьи прихоти хорошо известны слугам, но они вносят и новую ноту в авторские размышления о русской жизни. Жестокость «людей холопского звания» – один из драматических мотивов некрасовской лирики, отчетливо обнаживший важную проблему: в страданиях народа нередко виновны и сами крепостные, ставшие слугами в господском доме. Они тоже поддерживают те несправедливые законы, которые установлены сильными мира сего. «Холопский» грех – страшный грех.

Следующая часть стихотворения – уже непосредственно обращена к «владельцу роскошных палат». Страстно и гневно звучит голос автора: призывы к «владельцу роскошных палат» сменяются словами отчаяния, пониманием безнадежности всех попыток пробудить сострадание в его сердце и гневными обвинениями в адрес сановника:

Ты, считающий жизнью завидною
Упоение лестью бесстыдною,
Волокитство, обжорство, игру,
Пробудись! Есть еще наслаждение:
Вороти их! в тебе их спасение!
Но счастливые глухи к добру... <...>
Что тебе эта скорбь вопиющая,
Что тебе этот бедный народ?
Вечным праздником быстро бегущая
Жизнь очнуться тебе не дает.
И к чему? Щелкоперов забавою
Ты народное горе зовешь;
Без него проживешь ты со славою
И со славой умрешь! 

Но предмет авторской сатиры – не только вельможа. Благополучие и процветание, всеобщий почет и уважение, которым окружен жестокий и безнравственный человек, открывают и подлинные причины трагедии народа: источник ее – в безнравственности общества, в «холопстве» и «холуйстве» общества перед сильными мира сего. Двойная мораль общества возносит над людьми недостойного человека:

И сойдешь ты в могилу... герой,
Втихомолку проклятый отчизною,
Возвеличенный громкой хвалой!..

Тройная антитеза дается в этих словах: втихомолку – громкая, проклятье – хвала, а главное, как антитеза предстают проклинающая отчизна и восхваляющие люди. Все более проясняется тема стихотворения: Некрасов стремится рассказать не только о жестоких вельможах, отказывающим крестьянам в помощи. Предмет «размышлений у парадного подъезда» – нравственные законы, властвующие в стране, законы, созданные самим обществом и поддерживаемые им. 

Именно эти законы и обрекают народ на трагедию. Мгновенно, поразительно расширяется художественное пространство стихотворения. Не мостовая перед «парадным подъездом», а вся русская земля предстает перед читателем. Предмет описания – не «русские люди», не «русский народ», а «русский мужик»: синекдоха позволяет достичь предельного обобщения, подчеркнуть при всей разности мужицких судеб – общность трагедии. В описании доминирует звуковой образ – стон. Глагол «стонет», повторяясь в описании разных и всегда несчастных человеческих судеб, превращает стихотворение в плач, создает тоскливую, печальную мелодию, напоминающую похоронный звон-стон:

<...> Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках, на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъездов судов и палат <...>

Беглое перечисление тех мест, где живет-страдает мужик, уже само по себе позволяет создать картину всеобщего горя: ибо каждое название – рудник, железная цепь, тюрьма, острог, бедный домишко – чрезвычайно емко и становится символом человеческой «недоли», само по себе заслуживает драматического повествования. Но еще более усиливает ощущение переполнившей русскую землю скорби звуковой образ – «стон». «Где народ – там и стон» – эта формула становится итогом авторских размышлений о русской жизни. Но смысл этой части стихотворения, которую исследователи называют «реквиемом», не только в том, чтобы вызвать сострадание к народу. Автор называет народ «сеятелем» и «хранителем». Поставленные рядом, эти определения обретают и новые значения и смыслы. Народ – «сеятель» не только потому, что засеивает русскую землю, бросает в землю семена. Он сеятель потому, что несет в сердце семена добра и справедливости, несмотря на пережитые страдания и невзгоды. Он – «хранитель», потому что он своим тяжким трудом обеспечивает богатство и благосостояние Руси, а в душе своей хранит ее нравственные богатства. Это высокое суждение о народе подготовлено тем рассказом, который автор поведал в первой части: создав образ чистых сердцем, незлобивых и глубоко верующих страдальцев-пилигримов.

Но характерно, что в завершающем стихотворение вопрошании, обращенном к народу, нет оптимистических нот. Нынешняя жизнь-трагедия, исполненная вековечного терпения, осмысляется автором как «сон»: 

Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Все, что мог, ты уже совершил, –
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?..

Эту сложную диалектику в некрасовском отношении к народу точно передал Ф.М. Достоевский, который писал: «Он болел о страданиях его всею душою, но видел в нем не один лишь униженный рабством образ, звериное подобие, но смог силой любви своей постичь почти бессознательно и красоту народную, и силу его, и ум его, и страдальческую кротость его и даже частию уверовать и в будущее предназначение его». 

 


 Читайте также другие статьи о жизни и творчестве Н.А. Некрасова:

 Перейти к оглавлению книги Русская поэзия XIX века