В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Человек в лирике Тютчева

Тютчевское восприятие природы во многом определяет его понимание человека: человек, особенно в раннем творчестве поэта, почти не выделен из природного мира или отделен от нее тончайшими, легко преодолимыми гранями. У раннего Тютчева можно найти стихотворение, лирический сюжет которого – метаморфоза: превращение любимой в предметы, окружающие ее: в цветы – гвоздики и розы, в пляшущие пылинки, в звон арфы, во влетевшего в комнату мотылька:

О, кто мне поможет шалунью сыскать,
Где, где приютилась сильфида моя?
Волшебную близость, как благодать,
Разлитую в воздухе, чувствую я.

Гвоздики недаром лукаво глядят,
Недаром, о розы, на ваших листах
Жарче румянец, свежей аромат:
Я понял, кто скрылся, зарылся в цветах!

<...>Как пляшут пылинки в полдневных лучах,
Как искры живые в родимом огне!
Видал я сей пламень в знакомых очах,
Его упоенье известно и мне.

Влетел мотылек, и с цветка на другой,
Притворно-беспечный, он начал порхать.
О, полно кружиться мой гость дорогой!
Могу ли, воздушный, тебя не узнать!

Очевидна «чудесная близость» этого стихотворения античному мотиву превращений, метаморфоз. Этот мотив в античной литературе (например, в знаменитых «Метаморфозах» Овидия) не осмыслялся как литературный прием: он основывался на убеждении в неразделимости человека и природы.

В стихотворениях Тютчева образы из природного и человеческого мира как бы подменяют друг друга, прежде всего потому, что человеческая жизнь, по Тютчеву, подчиняется тем же законам, что и жизнь вселенной, существование которой определяется движением солнца: утро сменяется днем, день – вечером, вечер – ночью, восход – закатом. Так и человеческая жизнь движется от утра – детства, к вечеру – старости. 

Эта метафора: утро-молодость, вечер-старость обретает особенную значимость в лирике Тютчева. Причем, стихотворения, где поэт использует этот образ, представляют развертывание природных образов, превращаются в пейзажную зарисовку. Так, вспоминая о Жуковском, Тютчев пишет:

Я видел вечер твой. Он был прекрасен!
В последний раз прощаяся с тобой,
Я любовался им: и тих, и ясен,
И весь насквозь проникнут теплотой...
О, как они и грели и сияли –
Твои, поэт, прощальные лучи...
А между тем заметно выступали
Уж звезды первые в его ночи.

Здесь человеческая старость предстает как картина прекрасного вечера: с медленно заходящим солнцем, тихо греющим своими лучами. Еще одна тютчевская метафора: человек – утренняя звезда – также развертывается в описание жизни – предрассветного часа природы:

Я знал ее еще тогда
В те баснословные года,
Как перед утренним лучом
Первоначальных дней звезда
Уж тонет в небе голубом...

И все еще была она
Той свежей прелести полна,
Той дорассветной темноты,
Когда, незрима, неслышна,
Роса ложится на цветы...

Интересно отметить, что в стихотворении «Ты волна моя морская», где исследователи видят символический портрет последней любви Тютчева – Е.А. Денисьевой, метафора женщина – вечно изменчивая волна – также разворачивается в целостную картину природы, одновременно символизирующую внутренний облик возлюбленной. В образе возлюбленной доминируют те черты, которые для Тютчева и в природном мире были знаками высшей полноты жизни: смех, вечная изменчивость, любовь к игре:

Ты волна моя морская,
Своенравная волна,
Как, покоясь иль играя,
Чудной жизни ты полна!

Ты на солнце ли смеешься,
Отражая неба свод,
Иль мятешься ты и бьешься
В одичалой бездне вод, –

Сладок мне твой тихий шепот,
Полный ласки и любви;
Внятен мне и буйный ропот,
Стоны вещие твои <...>

Много позднее, оценивая поэтические открытия Тютчева, поэты следующих поколений – символисты особенно отметят тютчевское понимание человека как существа мятущегося, двойственного, исполненного противоречий. Противоречия – это и источник человеческих драм, и одновременно возможность познания мира, исполненного таких же противоречий. Одно из главных противоречий, составляющих человеческую душу, – ее равная принадлежность настоящему и вечному, земному и небесному. Эта двойственность человеческой души заставляет человека мечтать о высших идеалах, но она же заставляет человека забывать об этих идеалах и устремляться к «страстям роковым»:

О вещая душа моя,
О сердце, полное тревоги –
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!..

Так ты – жилица двух миров,
Твой день – болезненный и страстный.
Твой сон – пророчески-неясный,
Как откровение духов...

Пускай страдальческую грудь
Волнуют страсти роковые –
Душа готова, как Мария,
К ногам Христа навек прильнуть.

Тютчев одним из первых русских поэтов обратился к описанию таинственной жизни души, столь противоречивой, столь разной – днем и ночью, как различен и сам мир – ночной и дневной. Душа ночная волнуема страстями и искушениями, душа дневная жаждет очищения и искупления греховных ночных устремлений. 

Одним из устойчивых образов, сопутствующих размышлению Тютчева и о человеческой душе и о жизни человека, становятся образы «струи», «ключа», «родника». Эти образы точно передают тютчевское понимание сложной жизни души: ключ символизирует глубоко скрытую, невидимую, таинственную работу души, сокровенное начало которой роднит человека с глубинами земли и стихиями природными. В стихотворении «Поток сгустился и тускнеет...» таинственная жизнь души уподобляется зимнему потоку, что «сгустился и тускнеет, и прячется под твердым льдом». Но «всесильный хлад» не может сковать «жизнь бессмертную ключа». Так и человеческая душа, «убитая хладом бытия», замирает на мгновенье, но:

<...>подо льдистою корой
Еще есть жизнь, еще есть ропот –
И внятно слышится порой
Ключа таинственного шепот!

В знаменитом стихотворении «Silentium!» (1830) образы-символы человеческой души – подземные ключи и ночная вселенная. Упоминание о беспредельной таинственной глубине и небесах души призваны подчеркнуть бесконечность мира души. Образ подземных ключей души позволяет выразить мысль о скрытых вечных природных источниках души и о ее таинственном родстве с «ключом жизни»:

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои –
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, –
Любуйся ими – и молчи.

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи, –
Питайся ими – и молчи.

Лишь жить в себе самом умей –
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, –
Внимай их пенью – и молчи!..

Душа в этом стихотворении – это «мир», устроенный наподобие вселенной, имеющий в основе те же первоэлементы, что составляют вселенную. Ту же идею родства души и вселенной, человека и Природы утверждают и эпитеты. Называя человеческие думы «таинственно-волшебными», т.е. теми же эпитетами, что неизменно присутствуют в описаниях природы, поэт тем самым подчеркивает идею непостижимости человеческих мыслей, их подвластности великим колдовским чарам, которые определяют и жизнь природы. 

Мысль о родстве человека таинственным космическим стихиям исследователи называют одной из основополагающих для поэта. Отчетливо эта мысль нашла воплощение в стихотворении «О чем ты воешь, ветр ночной?» (начало 1830-х гг.):

О чем ты воешь, ветр ночной?
О чем так сетуешь безумно?..
Что значит странный голос твой,
То глухо-жалобный, то шумно?
Понятным сердцу языком
Твердишь о непонятной муке –
И роешь, и взрываешь в нем
Порой неистовые звуки!..

О! страшных песен сих не пой
Про древний хаос, про родимый!
Как жадно мир души ночной
Внимает повести любимой!
Из смертной рвется он груди,
Он с беспредельным жаждет слиться!..
О! бурь заснувших не буди –
Под ними хаос шевелится!..

В этом стихотворении утверждается мысль о единстве человеческой души и мира. Метафора «мир души ночной» одновременно относится и к человеку, и к вселенной, раскрытым ночью «странному голосу» и «безумным сетованиям» ночного ветра. Называя хаос «древним» и «родимым», поэт подчеркивает мысль о родстве человека с первоосновами бытия – тем Хаосом, которого обожествляли древние греки и почитали отцом всего сущего на земле. Но, отмечая власть хаоса в человеческой душе, понимая всю силу этого родимого хаоса и даже утверждая любовь к нему, человеческий идеал поэт все же видит не в мучительной раздвоенности, а в «строе», в цельности, в умении победить хаос и обрести гармонию. 

Тютчевский идеал человека – высок. Размышляя о человеке, поэт требует от него чистоты и искренности и готовности к бескорыстному служению отчизне. Отчетливо этот идеал человека отразился, например, в стихотворении «Н<иколаю> П<авловичу>», обращенном к русскому императору:

Не Богу ты служил и не России,
Служил лишь суете своей,
И все дела твои, и добрые и злые, –
Все было ложь в тебе, все призраки пустые:
Ты был не царь, а лицедей.

Идеалом человека для Тютчева представляется В.А. Жуковский. В стихотворении, написанном в память о Жуковском, Тютчев говорит о его внутренней гармонии и искренности («В нем не было ни лжи, ни раздвоенья – / Он все в себе мирил и совмещал»). Важно, что идеальность человека определяется присутствием в нем «строя», который составляет, по Тютчеву, и красоту вселенной:

Поистине, как голубь, чист и цел
Он духом был; хоть мудрости змииной
Не презирал, понять ее умел,
Но веял в нем дух чисто голубиный.
И этою духовной чистотою
Он возмужал, окреп и просветлел.
Душа его возвысилась до строю:
Он стройно жил, он стройно пел...

То же понятие – «строй» составляет для Тютчева истинное величие другого старшего современника – Н.М. Карамзина, автора «Истории государства Российского». «Строй» – это гармоническое соединение внутренних противоречий, их подчинение «человечески-благому». В стихотворении, посвященном памяти поэта, писателя, историка, Тютчев утверждает:

Мы скажем: будь нам путеводной,
Будь вдохновительной звездой –
Свети в наш сумрак роковой,
Дух целомудренно-свободный,

Умевший все совокупить
В ненарушимом, полном строе,
Все человечески-благое,
И русским чувством закрепить <...>

 


 Читайте также другие статьи о творчестве Ф.И. Тютчева:

 Перейти к оглавлению книги Русская поэзия XIX века