В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Природа в лирике Жуковского

Еще Белинский заметил: «Мы бы опустили одну из самых характеристических черт поэзии Жуковского, если бы не упомянули о дивном искусстве этого поэта живописать картины природы и влагать в них романтическую жизнь».

Любовь к родной природе красной нитью проходит через все лирические произведения Жуковского. Она близка чувствам и переживаниям его героев. Но всегда ли поэтический язык способен выразить тот восторг, что охватывает человека перед вечно-прекрасными картинами природы?

Что наш язык земной пред дивною природой?

С какой небрежною и легкою свободой

Она рассыпала повсюду красоту

И разновидное с единством согласила!

Невыразимое подвластно ль выраженью?

«Невыразимое», 1819

Жуковский впервые в русской поэзии сумел найти и воплотить в своем творчестве удивительные яркие краски, звуки и запах природы (ее «материальную» красоту), но и «пронизать природу чувством и мыслию воспринимающего ее человека».

Взошла заря. Дыханием приятным

Сманила сон с моих она очей;

Из хижины за гостем благодатным

Я восходил на верх горы моей;

Жемчуг росы по травкам ароматным

Уже блистал младым огнем лучей,

И день взлетел, как гений светлокрылой!

И жизнью все живому сердцу было.

«Взошла заря…», 1819

Природа не просто одушевленная, она живая – «приятное дыхание зари». Совмещение, слияние с окружающим миром входит в замысел поэта. Все вокруг него в движении: «заря взошла», «день взлетел», «я восходил». Все вокруг живет: «И жизнью все живому сердцу было».

Я восходил; вдруг тихо закурился

Туманный дым в долине над рекой;

Густел, редел, тянулся и клубился,

И вдруг взлетел, крылатый, надо мной,

И яркий день с ним в бледный сумрак слился,

Задернулась окрестность пеленой,

И, влажною пустыней окруженный,

Я в облаках исчез уединенный…

В этой прекрасной картин даже обычный туман (нечто неподвижное) и тот исполнен движения:

Густел, редел, тянулся и клубился,

И вдруг взлетел.

И все стремится ввысь, к высоким облакам, бесконечно высокому небу – «день взлетел как гений светлокрылый», «дым крылатый» и сам герой «в облаках исчез уединенный».

Красота и поэтичность слов и сравнений передают и красоту окружающего мира («жемчуг росы»). Но в словах заключен и иной подтекст: «заря», «гость благодатный» (солнце), «светлокрылой», «крылатый» – в них и мощь, и величие, и удивительное чувство свободы. Они помогают поэту передать то необычное состояние, когда природа и человек едины, когда человек буквально сливается с окружающим его миром:

Зелень нивы, рощи лепет,

В небе жаворонка трепет,

Теплый дождь, сверканье вод, –

Вас назвавши, что прибавить?

Чем иным тебя прославить,

Жизнь души, весны приход?

«Приход весны», 1831

В этом маленьком стихотворении (всего 6 строк!) Жуковский сумел найти необходимые слова, чтобы передать радость жизни, удивительное чувство слияния пробуждающейся надежды в душе человека с пробуждающейся природой.

Человека и мир, постижение мира, «тайна жизни», – проблемы философские волновали Жуковского, воодушевленного стремленьем «картиной, звуком, выраженьем «во все» «вдохнуть жизнь».

В мировой литературе проблема «человек и мир» рассматривалась и как «человек и природа». Это было связанно с «вечностью», с ее «божественным творением». Отсюда, несомненно, и восхищение, преклонение, благоговение перед природой в лирике Жуковского:

Безмолвное море, лазурное море,

Стою очарован над бездной твоей.

Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,

Тревожною думой наполнено ты.

Безмолвное море, лазурное море,

Открой мне глубокую тайну твою:

Что движет твое необъятное лоно?

Чем дышит твоя напряженная грудь:

Иль тянет тебя из земныя неволи

Далекое светлое небо к себе?

Таинственной, сладостной полное жизни,

Ты чисто в присутствии чистом его;

Ты льешься его светозарной лазурью,

Вечерним и утренним светом горишь,

Ласкаешь его облака золотые

И радостно блещещь звездами его.

Когда же сбираются темные тучи,

Чтоб ясное небо отнять у тебя, –

Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь,

Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу…

И мгла исчезает, и тучи уходят

Но, полное прошлой тревоги своей,

Ты долго вздымаешь испуганны волны,

И сладостный блеск возвращенных небес

Не вовсе тебе тишину возвращает;

Обманчив твоей неподвижности вид:

Ты в бездне покойной скрываешь смятенье,

Ты, небом любуясь, дрожишь за него.

«Море», 1822

Грозная стихия – море – полно жизни: оно «дышит», «томится любовью», его волнуют «тревожные думы»; поэт награждает море эпитетами, передающими взволнованное человеческое состояние «смятенная любовь», «напряженная грудь», – своеобразный антропоморфизм.

Сама картина природы дается как бы в различных душевных состояниях, в их динамике. Море – то «безмолвное», то «сладостной полное жизни». Мир природы огромен – и море лишь часть его, и часть живая. Оно горит «вечерним и утренним светом», ласкает «облака золотые», радостно блещет при ярком свете звезд – словом, всегда живет, даже в те минуты, когда сбираются грозные тучи. Усиление синонимических пар («Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь») лишь подчеркивает прекрасную в своей мощи картину, куда органически стремится человек. 

Стихотворение построено на антитезе небо – земля. «Небо» – «далекое светлое», «светозарная лазурь», даже «облака золотые», и «земля» – «земная неволя». Мотив  извечного противоборства земных и небесных сил восходит еще к античным мифам – битва богов-олимпийцев с грозными титанами (детьми Урана – неба и Геи – земли), вступившими в сражение за обладание небом, но сброшенными Зевсом в недра матери – Земли, в мрачный Тартар.

В литературе эта легенда нашла воплощение в изначальной борьбе между холодным разумом (рассудком) и неопределенными, сердечными стремлениями человека, в борьбе непреходящей, ибо боги и титаны бессмертны.

В поэзии Жуковского это двоемирие – противопоставление «земли» и «неба» (материя и дух независимые начала; тайна мироздания не может быть разгадана человеком) показано в разнообразных художественных построениях: иногда это как бы символ эфемерности жизненного счастья, стремление к возвышенному, неземному.

Для Жуковского стихия – это своеобразное осмысление философских идей о неразрывности судьбы человека и судьбы целого мира. Море – вечная жизнь, но и вечная неразгаданная тайна, скрывает свою таинственную сущность («Открой мне глубокую тайну твою…»).

Противопоставление двух миров – земли и неба – Жуковский показывает и в стихотворении «Лалла Рук» (1821); здесь же воспет «вестник» высшего истинного мира – «гений чистой красоты» (вспомним пушкинское «Я помню чудное мгновенье», 1825):

Он лишь в чистые мгновенья

Бытия бывает нам

И приносит откровенья

Благотворные сердцам;

Чтоб о небе сердце знало

В темной области земной;

Нам туда сквозь покрывало

Он дает взглянуть порой.

И в раннем стихотворении («Путешественник», 1809) та же недосягаемость романтического прекрасного идеала: 

странник, – слышалось, – терпенье!

...

Ты увидишь храм чудесный:

Ты в святилище войдешь,

Там в нетленности небесной

Все земное обретешь.

Даль по-прежнему в тумане;

Брег невидим и далек…

И вовеки надо мною

Не сольется, как поднесь,

Небо светлое с землею…

Там не будет вечно здесь.

Эта же идея (двоемирие) нашла отражение и в других стихотворениях Жуковского. В «Славянке» (1815) осенний пейзаж Павловска обрисован с удивительной точностью, но вместе с тем это пейзаж романтический, и он показан через субъективные переживания автора. Окружающий мир наполнен тайной. У природы тайная, не всегда видимая человеческому глазу жизнь, у природы своя «душа», и к этой «душе» стремится «душа» поэта:

Вхожу с волнением под их священный кров;

Мой слух в сей тишине приветный голос слышит;

Как бы эфирное там веет меж листов,

Как бы невидимое дышит;

Как бы сокрытая под юных древ корой,

С сей очарованной мешаясь тишиною,

Душа незримая подъемлет голос свой

С моей беседовать душою.

В «Славянке» – этой медитативно-пейзажной элегии – изображение природы неразрывно связано с чувствами поэта, его душевным состоянием, и это придает раздумьям поэта психологическую глубину и поэтическую выразительность:

…дневное сиянье

Верхи поблеклые и корни золотит;

Лишь сорван ветерка минутным дуновеньем,

На сумраке листок трепещущий блестит,

Смущая тишину паденьем…

Безусловно правы исследователи творчества Жуковского, что шум от падения одного единственного листа – это уже новое слово в поэзии.

Своеобразное сплетение наблюдений и размышлений, восприятие «душой» внешнего мира – это прелюдия для романтического финала – контакт «двух душ»: озаренного вдохновением человека и природы, вечной и величественной:

Смотрю… и, мнится, все, что было жертвой лет,

Опять в видении прекрасном воскресает;

И все, что жизнь сулит, и все, чего в ней нет,

С надеждой к сердцу прилетает.

Но где он? …скрылось все …лишь только в тишине

Как бы знакомое мне слышится признанье,

Как будто Гений путь указывает мне,

На неизвестное свиданье.

Вкладывая свою душу в таинственную «душу» природы, поэт смог найти необходимые слова, чтобы передать всю прелесть окружающего мира. Вот прекрасная, опоэтизированная картина лунной ночи – зримого мира – «Подробный отчет о луне» (1820):

В зерцало ровного пруда

Гляделось мирное светило,

И в лоне чистых вод тогда

Другое небо видно было

С такой же ясною луной,

С такой же тихой красотой;

Но иногда, едва бродящий

Крылом неслышным ветерок,

Дотронувшись до влаги спящей,

Слегка наморщивал поток:

Луна звездами рассыпалась;

И смутною во глубине

Тогда краса небес являлась,

Толь мирная на вышине.

Противопоставление красоты «смутной» и в то же время «мирной» приводит Жуковского к размышлениям о человеке, о его душе, полной «небесного» и в то же время возмущенной «земным». Поэт находит разнообразные (но верные) краски при описании удивительной тишины – всю прелесть гармоничной картины:

Под усыпительным лучом

Все предавалось усыпленью –

Лишь изредка пустым путем,

Своей сопутствуемый тенью,

Шел запоздалый пешеход,

Да сонной пташки содроганье,

Да легкий шум плеснувших вод

Смущали вечера молчанье.

Блеск листка «на сумраке», шум от его паденья, трепетанье «сонной пташки», «легкий шум» прибрежных вод – вот те новые детали прекрасного, но реального мира, которые «увидел» (и услышал!) поэт и которые недоступны для остальных. Однако поэт не просто видит, но и осмысляет увиденное. Это и особенный эмоциональный тон поэзии Жуковского, и его способность видеть романтическую жизнь во всем окружающем мире:

Увы! уж и последний день

Край неба озлащает;

Сквозь темную дубравы сень

Блистанье проникает;

Все тихо, весело, светло;

Все негой сладкой дышит;

Река прозрачна, как стекло,

Едва, едва колышет

Листами легкий ветерок;

В полях благоуханье;

К цветку прилипнул мотылек

И пьет его дыханье…

«Громобой», 1810

Этот мир дышит «таинственной жизнью души и сердца», исполнен «высшего смысла и значения».