В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Ритм элегий Сумаркова. Анализ элегии "Страдай, прискорбный дух, терзайся грудь моя"

Элегическая лирика А.П. Сумарокова

 

Сумарокову принадлежат и опыты со звукописью: шипящие и свистящие звуки (шу, ще, си, злясь, без), расположенные в возрастающей последовательности, усиливают выразительность образа. Не менее значимы достижения поэта и в области ритмической разработки стиха. Большинство его элегий написаны шестистопным ямбом в силлабо-тонической системе. Эта система, как помним, была открытием Тредиаковского. Завершили открытие и полно реализовали его на практике Ломоносов и Сумароков. Составим схему трех выше приведенных строчек:

	UÚ/UÚ/UU/UÚ/UU/UÚ/U
	UÚ/UU/UÚ/UÚ/UÚ/UÚ/
	UÚ/UÚ/UÚ/UU/UÚ/UÚ/

Проанализируем особенности стиха и увидим, что шестистопный ямб имеет здесь отклонения от строгой метрической нормы: дополнительный слог в первой строке; пиррихии, то есть пропуски ударений, в некоторых стопах всех трех строк. Поэт воссоздает мелодический рисунок стиха, находя гибкие соотношения метра и ритма. В результате возникает интонационно разнообразное и потому естественное звучание поэтической речи, передающей сложные оттенки настроения и мысли. Силлабическая слоговая система такой возможности русским поэтам не предоставляла: слоговой принцип, игнорируя мелодическую ударность (тонику), делал стих монотонным и однообразным.

Одно и лучших элегических произведений поэта "Страдай, прискорбный дух, терзайся грудь моя" (1768) посвящено не теме любви. Речь в этом печальном стихотворении идет о том, что вдохновенный труд и преданность Музам не принесли поэту счастья. Он, впрочем, "пышного счастья" и не искал. Он надеялся обрести душевный покой и радость творчества в поэтических занятиях, в служении Музам:

	Страдай, прискорбный дух, терзайся, грудь моя;
	Несчастливее всех людей на свете я!
	Я счастья пышного сыскать себе не льстился
	И от рождения о нем не суетился;
	Спокойствием души одним себя ласкал:
	Не злата, не сребра, но Муз одних искал.

Но лирический герой обманулся, жить, оказывается, следовало совсем иначе. Потому что результат служения Музам – поэтическая слава – непрочен и коварен. Удача легко отворачивается от некогда обласканного вниманием и поклонением автора. Он решает расстаться с творческим трудом:

	Не буду драм писать, не буду притчей плесть,
	И на Парнасе мне противно все, что есть.
	Не буду я писать!..

Такова кульминация стихотворения. А в финале нас встречает неожиданный поворот мысли. Лирический герой и рад бы отрешиться от поэтического творчества, но обнаруживает вдруг, что это не в его власти:

	Не буду я писать! но – о несчастна доля!
	Во предприятии моя ли в этом воля!
	Против хотения мя музы привлекут
	И мне решение другое изрекут.
	Психологическая коллизия сложна и противоречива:
	Хочу оставить муз и с музами прощаюсь,
	Прощуся с музами и к музам возвращаюсь.

В элегическом жанре редко обходится без любовного мотива, введенного хотя бы косвенно. Чтобы представить ситуацию более впечатляюще и красочно, поэт обращается к сравнению с любовными переживаниями:

	Любовницею так любовник раздражен,
	Который много дни был ею заражен,
	Который покидать навек ее печется
	И в самый оный час всем сердцем к ней влечется.

Таким образом, финал стихотворения совершенно не в духе классицистических предписаний: нет рационального разрешения ситуации, нет ответа на поставленный вопрос. Финал открыт в будущее, не завершен. Лирический герой остается в неведении и смятении. Он убедился, что его стихотворство – лишь "бесполезная и пагубная страсть". Но преодолеть ее он не в силах, потому что только ею и способен жить. Пройдет несколько десятилетий, и М.Н. Муравьев и В.А. Жуковский продолжат опыты Сумарокова в жанре медитативной элегии (латинское meditatio, что значит размышление). Возможно, возьмут они на заметку и предупреждение Сумарокова, обращенное им к своему ученику и собрату по перу Василию Ивановичу Майкову:

	Витийство лишнее – природе злейший враг;
		Брегися сколько можно
	Ты, Майков, оного; витийствуй осторожно.

В этом же послании он изложил и свои требования к поэтическому слогу: "простота, ясность и чистота":

	Коль нет во чьих стихах приличной простоты,
		Ни ясности, ни чистоты.
	Так те стихи лишенны красоты
		И полны пустоты.

Конечно, в элегии, да еще медитативной, жанровой форме мало разработанной, трудно было и самому Сумарокову не "витийствовать", как он ни старался этого не делать. В 1830-е годы Пушкин даст законченный и совершенный образец элегического жанра. Но отдадим должное Сумарокову: терпя неудачи, переживая критические нападки собратьев-литераторов, он продолжал упорно работать в этом сложном и перспективном для русской поэзии жанре.

Простоты и ясности поэтического слога Сумароков гораздо легче добивался в так называемых "низких" жанрах. Вспомним учение Ломоносова о "трех штилях": высоком, среднем и низком. Оды и героические поэмы ("высокие" жанры) должны были писаться в высоком стиле с использованием "избранной" лексики. "Средний" жанр элегии предполагал "средний" стиль – лексику разнообразную, но без просторечных и грубых слов и выражений. А вот в жанрах "низких", то есть в баснях, притчах, комических поэмах помещалась лексика пестрая, слова и речевые обороты самые разнообразные: от нейтрально-приличных до простонародно-площадных.

Поэтические эксперименты в "низких" жанрах были в ту пору очень смелыми и интересными. Например, Василий Майков в своей наделавшей много шума комической поэме "Елисей, или Раздраженный Вакх" (1770), не стесняясь простонародных выражений и изречений, красочно описывал жизнь городских низов Петербурга: пригородные слободки, кабаки, смирительные дома, тюрьмы для гулящих девиц. Северная столица отстраивалась, из деревень на разнообразные работы в нее прибывали оброчные крестьяне. Посещение "питейных заведений" было в этой среде самым обычным делом, и Майков дает точное описание расположения кабаков для простого люда ("Тычок", "Звезда"):

	Против Семеновских слобод последней роты
	Стоял воздвигнут дом с широкими вороты,
	До коего с "Тычка" не близкая езда.
	То был питейный дом названием "Звезда".

Приключения главного героя поэмы – ямщика Елисея – комически перекликаются с тем, что творится на высоком Олимпе у богов:

		Геркулес от скуки
	Играл с ребятами клюкою длинной в суки;
	Цибела старая во многих там избах
	Загадывала всем о счастье на бобах.

Это сниженное, демократическое изображение богов, эта перекличка "низкого" и "высокого", были смелыми художественными новациями и в содержании, и в форме произведения.

Но истоком своим они опять-таки имели поэтические опыты Сумарокова в жанрах эпиграммы, сатирического послания, басни и притчи. Вот один из характерных примеров: сумароковские строки, от которых вполне мог оттолкнуться Майков. Сумароков насмешливо изображает поведение актеров в современном театре:

	Богини дыни жрут. Пегас стал, видно, хром.
	А ныне этот конь, шатаяся, тупея,
	Не скачет, не летит – ползет, тащит Помпея.

 


 Читайте также другие темы главы IV:

 Перейти к оглавлению книги Русская поэзия XVIII века