В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

5. Евклид или Лобачевский? Пространство в эстетике И. Бродского

В свое время Павел Флоренский писал: "Вся культура может быть истолкована как деятельность организации пространства. В одном случае это – пространство наших жизненных отношений, и тогда соответственная деятельность называется техникой. В других случаях это пространство есть пространство мыслимое, мысленная модель действительности, а действительность его организации называется наукою и философией. Наконец, третий разряд случаев лежит между первыми двумя. Пространство или пространства его наглядны, как пространства техники, и не допускают жизненного вмешательства – как пространства науки и философии. Организация таких пространств называется искусством"!* (1.53).

В эстетике существует традиционное деление искусств на пространственные и временные. Скульптура – пространственное искусство; музыка – временное. Поэзия является смешанным видом: временно-пространственным, с временной доминантой. Как говорил И. Бродский: "Стихотворение – это реорганизованное время"*. Но это деление по внешнему формальному признаку. Нас сейчас интересует пространство, причем пространство бытия, освоение поэтической интуицией. Это пространство в мироощущениях поэта, отраженное в его произведениях. Это пространство его поэтики и эстетики.

Конечно, мы отдаем себе отчет, что всякая интерпретация мироощущения поэта неизбежно будет субъективной. Это касается и категории пространства. Трудность адекватной интерпретации проистекает: во-первых, из-за неоднозначности мироощущения самого поэта, оно не статуарно, а подвижно, хотя определенные доминанты и существуют; во-вторых, из-за того, что "материал поэзии, слова, слишком мало чувственно плотен, чтобы не подчиняться всякой мысли поэта; но именно потому он не способен оказать достаточно давления на фантазию читателя, чтобы принудить ее воспроизвести то, что мыслил поэт"* .

Но И. Бродский облегчает задачу исследователя тем, что в его богатом эссеистическом наследии можно найти многие ответы на интересующие вопросы или, по крайней мере, можно подобрать ключи к некоторым дверям его поэтического мира.

Прежде чем перейти непосредственно к пространству в эстетике И. Бродского, необходимо сначала определиться с Евклидом и Лобачевским.

Что же такое пространство Евклида? Здесь мы снова обратимся к Павлу Флоренскому: "Евклидовское пространство характеризуется главным образом следующими признаками: оно однородно, изотропно, непрерывно, связно, бесконечно и безгранично"* . Нас в первую очередь волнуют свойства однородности и изотропности. "Признак однородности пространства в общем состоит в неиндивидуализованности отдельных мест пространства: каждое из них такое же, как и другое, и различаемы они могут быть не сами по себе, а лишь соотносительно друг с другом ... ( ... ) пространство во всех частях своих однородно, здесь оно – то же, что там"* . И еще эта однородность характеризуется следующим свойством: "Это свойство пространства или пространственных фигур сохранять все внутренние соотношения при изменении размеров ( ... ). Увеличение или уменьшение фигуры не нарушает ее формы"* .

Теперь об изотропности. "Любые повороты фигуры в пространстве ничего не изменяют в внутренних ее соотношениях: евклидовское пространство безразлично к вращению в нем, как оно безразлично к переносам в нем же"* .

Итак, евклидово пространство абсолютно амбивалентно к перемещениям по нему. Оно равнодушно и холодно ко всему, что находится в нем. Оно застыло с холодной усмешкой: "Будь ты хоть трижды индивидуален, но ты поглощен мною, все поглощено мною, т.к. я бесконечно и неограничено, и холод моей пустоты растворяет всякую индивидуальность и обессмысливает бытие; ничто не поколеблет меня, т.к. я сам почти Ничто".

Что же касается Лобачевского, то мы под пространством Лобачевского будем подразумевать пространство, не соответствующее тем характеристикам, которые были приведены выше.Необходимо еще отметить, что рука об руку с евклидовым пространством идет пространство прямой перспективы, с помощью которой происходит самоутверждение за счет "скармливания" пространству всего бытия, кроме собственного "Я".

Основное устойчивое впечатление от пространства И. Бродского – это тоска, безысходность, тщетность перемещения, тупиковость любого места в этом пространстве и неразличимость этих мест. "За угол завернешь – думаешь, другая улица. А она – та же самая, ибо она – в пространстве. То-то они фасады и украшают – лепнина всякая, номера навешивают, названиями балуются, чтоб о горизонтальной этой тавтологии жуткой не думать. Потому что все – помещение: пол, потолок, четыре стенки. Юг и Север, Восток и Запад. Все – метры квадратные. Или, если хочешь, кубические. А помещение есть тупик, Публий. Большой или малый, петухами и радугой разрисованный, но – тупик. Нужник, Публий, от Персии только размером и отличается. Хуже того, человек сам и есть тупик" (IV, 277).

В "Колыбельной Трескового Мыса" И. Бродский повествует о своем опыте перемещения в пространстве, которое, казалось бы, должно было изменить все, но ...

	Перемена империи связана с гулом слов ... 
	с сильной матовой белизной 
	в мыслях - суть отражение и писчей 
	жадной бумаги. И здесь перо 
	рвется поведать про 
	сходство. Ибо у нас в руках 
	то же перо, что и прежде. В рощах 
	те же растенья. В облаках 
	тот же гудящий бомбардировщик, 
	летящий неведома что бомбить. 
	И сильно хочется пить.
			(III, 357-358) 

Как писала Е. Ваншенкина: "Другое полушарие оказалось точным слепком с покинугого"*. Вот оно – царство Евклида, царство геометрии Евклида. И в этой геометрии И. Бродский очень редко пользуется "стереометрией", в основном – "планиметрия", плоскость, а по мысли А. Расторгуева, – это вообще "геометрия прямой", "пространство в его линейном понимании". И поэтому исследователь считает, что одна из доминирующих тем в связи с категорией пространства у поэта – "тема длины"* .

	Спи. Земля не кругла. Она 
	просто длинна: бугорки, лощины. 
	А длинней земли – океан: волна 
	набегает порой, как на лоб морщины, 
	на песок. А земли и волны длинней 
	лишь вереница дней. 
	И ночей. А дальше – туман густой: 
	рай, где есть ангелы, ад, где черти. 
	Но длинней стократ вереницы той 
	мысли о жизни и мысль о смерти. 
	Этой последней длинней в сто раз 
	мысль о Ничто. 
			(IV, 365)

И даже собственная жизнь меряется не долготой, а длиной: "Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной" (III, 7).

Евклидово пространство диктует свои законы. Ему не важно, что находится в нем: вещь или человек. Оно гипнотизирует человека, и он сам уже не может провести различие.

	В этих широтах панует вода. Никто 
	пальцем не ткнет в пространство, чтоб 
	крикнуть: "вон!" 
	Горизонт себя выворачивает, как пальто, 
	наизнанку с помощью рыхлых волн. 

	И себя отличить не в силах от снятых брюк, 
	от висящей фуфайки. 
			"Прилив" (III, 32)

В этом мире, если и возможно какое-либо отличие одного от другого, то только нумерологическое:

	В здешнем бесстрастном, ровном, потустороннем свете 
	разница между рыбой, идущей в сети, 
	и мокнущей под дождем статуей алконавта 
	заметна только привыкшим к идее деления на два. 
			"Томасу Транстремеру" (III, 262)

Из такого мира, несомненно, хочется сбежать, спрятаться. Куда? Данные условия позволяют только спрятаться в перспективу, что, собственно, равно смерти, растворению в ничто пространства:

	Человек, дожив до того момента, когда нельзя 
	его больше любить, брезгуя плыть nротиву 
	бешеного теченья, прячется в nерсnективу. 

Но можно сбежать и во время, т.к. человек, будучи тупиком, "есть конец самого себя // и вдается во Время" (Ш, 364). В уже цитировавшейся пьесе "Мрамор" символом преодоления пространства является башня – тюрьма, которая "не что иное, как форма борьбы с пространством. Не только с горизонталью, но с самой идеей. Она помещение до минимума сводит. То есть как бы тебя во Время выталкивает. В чистое Время, километрами не засранное; в хронос ... Ибо отсутствие пространства есть присутствие Времени" (IV, 279). К сожалению, для евклидова пространства такая диалектика не подходит. Вертикальная прямая (или плоскость) – это все та же горизонтальная, совершившая поворот на 90?, и ты так же зависим от нее. Это касается не только рукотворной башни, но и, так сказать, природной вертикальности – горизонтальности вообще:

	В горах продвигайся медленно; нужно ползти – ползи. 
	Величественные издалека, бессмысленные вблизи, 
	горы есть форма поверхности, поставленной на попа,
	 и кажущаяся горизонтальной вьющаяся тропа 
	в сущности вертикальна. Лежа в горах - стоишь, 
	стоя – лежишь, доказывая, что, лишь 
	падая, ты независим ... 
			"Назидание" (IV, 131) 

Таким образом, свобода от пространства осуществляется выпадением из него. Куда? Во Время. Но! Чистое время – это смерть, все то же небытие, что и чистое пространство:

	Вас убивает на внеземной орбите
	отнюдь не отсутствие кислорода, 
	Но избыток Времени в чистом, то есть – 
	без примеси вашей жизни, виде. 
			(IV, 17)

Снова тупик. Но по-другому быть и не может, таковы законы этого пространства, да и этого времени тоже. Чтобы преодолеть эти законы, нужно уловить дыхание иного мира, иного пространства. И здесь нас не должна смущать следующая сентенция И. Бродского из "Послесловия к "Котловану" А. Платонова": "Идея Рая есть логический конец человеческой мысли в том отношении, что дальше она, мысль, не идет, ибо за Раем больше ничего нет, ничего не происходит. И поэтому можно сказать, что Рай – тупик; это послед¬нее видение пространства, конец вещи, вершина горы, пик, с которого шагнуть некуда, только в Хронос – в связи с чем и вводится понятие вечной жизни" (IV, 49). Тут на первый взгляд все странно. Почему-то Хронос – время – приравнивается к вечности. По крайней мере, мы имеем дело с вхождением одного в другое. Всякое течение времени является потенциальной "дурной" бесконечностью, но эта бесконечность актуализируется вечностью. В вечности уже никакого протекания нет. Но это не означает, что там "ничего не происходит". Да, там нет череды событий, нет бесчисленных причинно-следственных переходов, но там – одно, единое, целое Со-бытие, чья полнота удовлетворит любой взыскательный ум, ибо вечность есть бытие Божие. И если Рай, условно говоря, некое "место" в вечности, то мысль идет как раз дальше этого "места", она идет к Творцу Рая. Но идея Рая-тупика становится понятной, если учесть, к какой книге написано послесловие – к "Котловану", где перед нами действительно развернута картина тупика жуткого земного рая. Всякая попытка построения Царствия Небесного на земле – есть тупик, в другой терминологии – ересь хилиазма.

Что же может помочь? Каков положительный способ преодоления пустоты пространства, ничто? Чудо!

	Пустота. Но при мысли о ней 
	видишь вдруг как бы свет ниоткуда. 
	Знал бы Ирод, что чем он сильней,
	тем верней, неизбежнее чудо. 
	Постоянство такого родства –  
	основной механизм Рождества. 
			"24 декабря 1971 года" (11, 281) 

Свет горнего мира, Свет Рождественской Звезды, пробивает и нарушает однородность пространства. Становится возможен переход в иной мир (но это не означает – в небытие). Поэт вступает в мир сакрального пространства, которое живет совершенно по другим законам, нежели евклидово. Оно живое и не страшное. Перейти в него если и означает смерть, то смерть временную.

	Он шел умирать. И не в уличный гул 
	он, дверь отворивши руками, шагнул, 
	но в глухонемые владения смерти. 
	Он шел по пространству, лишенному тверди, 
	он слышал, что время утратило звук. 
	И образ Младенца с сияньем вокруг 
	пушистого темени смертной тропою 
	душа Симеона несла пред собою. 
	Как некий светильник, в ту черную тьму, 
	в которой дотоле еще никому 
	дорогу себе озарять не случалось 
	Светильник светил, и тропа расширялась. 
			"Сретенье" (II, 288-089)*  

Чем дальше от нас – тем шире тропа. Это не что иное, как обратная перспектива. Пространство, в которое вступает И. Бродский вместе с Симеоном, организовано по пространственным законам иконографии. Но в этом стихотворении вхождение в сакральное пространство осуществляется в конце, в целом оно строится "по канонам" ренессансного искусства, т.е. прямой перспективы.

Быть может, наиболее последовательно "иконное пространство" прослеживается в стихотворении раннего периода – "Исаак И Авраам" (1, 268). Здесь различные точки пространства, исторические события, века и тысячелетия сосредоточились в одном месте и в одно время. Гора Мориа, на которой были Авраам и Исаак, становится и горой Синай с горящим Кустом Купины, и горой Голгофа, где произошла крестная смерть Иисуса Христа. А постоянно совершающаяся жертва ("И Снова ЖЕРТВА на огне Кричит. // Вот то, что ИСААК по-русски значит" (III, 281)) говорит о жизни Церкви от апостольских времен вплоть до сегодняшнего дня и далее до конца. И если вспомнить, что Голгофа является и могилой Адама, то получается, что перед нами "икона" истории человечества и мира (см. стр. 131).

Несмотря на то что И. Бродский отвергал любую конфессиональную принадлежность, тем не менее за воздухом горнего мира он "ходил" в пространства христианского мира. Отсюда постоянство "Рождественских стихов". Для поэта "Рождество – это точка отсчета". Рождественская пещера – это то место, с которым пространство Евклида ничего не может сделать. Более того, именно с нее начинается преображение и спасение "падшего" пространства, "дурной" бесконечности.

	В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре, 
	чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе, 
	младенец родился в пещере, чтоб мир спасти ...
			"Рождественская Звезда" (111, 127) 

Но нужно и важно отметить, что сакральное, священное или, как мы вынесли в заголовке, пространство Лобачевского и пространство Евклида в творчестве И. Бродского существуют одновременно. Он не может отказаться ни от одного, ни от другого. Весь напряженнейший пафос его творчества основан на противостоянии поэта и пространства бездушного, пустого, застывшего, мертвого. Но этот же пафос основывается и на благодарности Творцу за все, в том числе за возможность противостоять, за надежду, что "весь Я не умру".

	Наклонись, я шепну тебе на ухо что-то: я 
	благодарен за все; за куриный хрящик 
	и за стрекот ножниц, уже кроящих 
	мне пустоту, раз она – Твоя. 
			"Римские элегии" (111, 48) 

Как писал А. Расторгуев в статье "Интуиция абсолюта в поэзии Иосифа Бродского": "На краю можно выбрать – чем ты хочешь назвать себя. Одушевленным или нет, точкой или голосом, и тогда интуиция абсолюта медленно яснеет для тебя. Вот, их только две: прямая линия евклидова падения в пустоту – или большая буква. Ты. Я есть – когда есть Ты, Сущий; я предмет – и дальше только и будет, что все менее материальный беспредельный выброс предметности, затем уже праха, времени, и ничто. Эти две возможности у Бродского обе и названы, и доведены до последовательной ясности образа. Ни одна из них не больше другой ... "*.

Но все-таки у И. Бродского превалирует чувство пустоты, его больше по крайней мере количественно. Хотя, конечно, Сущий превосходит не только небытие, но и бытие, коего Он есть Творец. И вот здесь у нас "конец перспективы".

 


Читайте также другие статьи о жизни и творчестве И. Бродского:

 Перейти к оглавлению книги "Сохранившие традицию: Н. Заболоцкий, А. Тарковский, И. Бродский"