В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

3. Образ слова в поэзии А. Тарковского

В стихотворении "Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был" Арсений Тарковский пишет: "Больше сферы подвижной в руке не держу // И ни слова без слова я вам не скажу. // А когда-то во мне находили слова // Люди, рыбы и камни, листва и трава"*.

Эти строки, в которых понятие слова странным образом раздваивается, позволяют сформулировать проблему специфики поэтического слова Тарковского не только в плане стилистики или поэтики, но и на совершенно ином уровне. Попытаемся проанализировать те представления поэта о слове, которые связаны с онтологическим статусом языка в целом.

Уже на уровне названия стихотворения ("Слово", "Словарь", "Имена", "Когда вступают в спор природа и словарь", "Явь и речь", "Рифма" и т.д.) мы видим запечатленное в слове внимание поэта к тайной сущности слова и языка, к загадке их отношения к природе, человеку, бытию в целом. Попытаемся наметить некоторые контуры тех смысловых потоков, которые организуют в поэтическом мире Арсения Тарковского понятие слова.

Во-первых, в слове скрыта некоторая тайна, корни которой уходят в тайну творения мира и человека. В стихотворении "Я учился траве, раскрывая тетрадь" мы находим следующие слова:

	Я учился траве, раскрывая тетрадь,
	И трава начинала как флейта звучать.
	Я ловил соответствия звука и цвета,
	И когда запевала свой гимн стрекоза,
	Меж зеленых ладов проходя, как комета,
	Я-то знал, что любая росинка – слеза.
	Знал, что в каждой фасетке огромного ока,
	В каждой радуге ярко стрекочущих крыл, 
	Обитает горящее слово пророка,
	И Адамову тайну я чудом открыл.
			(203)

В чем же суть этой "Адамовой тайны"? Ключ к этой строке мы находим в другом стихотворении Тарковского, которое называется "Степь" и является опорным для понимания анализируемого нами текста.

	И в сизом молоке по плечи
	Из рая выйдет в степь Адам
	И дар прямой разумной речи
	Вернет и птицам и камням…
			(302)

Итак, Адамова тайна – это тайна наречения имен, о которой мы читаем в Книге Бытия: "Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным, всем зверям полевым…" (Бытие 2: 19–20.

Призвание поэта – видеть эйдос (образ) вещи, ее тайную суть, которая выявляется словом. Но в мире падшем, удаленном от источника жизни, поэт не может воплотить эту тайну. Его слово – это не слово Адама.

	Я любил свой мучительный труд, эту кладку
	Слов, скрепленных их собственным светом,
						загадку
	Смутных чувств и простую разгадку ума.
	В слове "правда" мне виделась правда сама, 
	Был язык мой правдив, как спектральный 
						анализ,
	А слова у меня под ногами валялись.
			(302)

Настоящие слова – это крылья стрекозы, травы, роса, но этот истинный язык природы уничтожается "спектральным анализом" языка поэта. Отсюда – попытка самооправдания перед самим собой и перед читателем:

	И еще я скажу: собеседник мой прав,
	В четверть слуха я слышал, в полсвета я видел, 
	Но зато не унизил ни близких, ни трав,
	Равнодушием отчей земли не обидел,
			(302)

Эта же тема слова и слов всплывает и в других стихотворениях Арсения Тарковского. Так, в стихотворении "Когда вступают в спор природа и словарь" это противоречие афористически выражено в следующих строках:

	Но миру своему я не дарил имен:
	Адам косил камыш, а я плету корзину.
			(339)

Таким образом, оказывается, что человеческое слово, даже слово поэта, ущербно, оно не обладает силой и властью, которая некогда была у пророка Адама. И только мгновения высшего откровения позволяют увидеть пропасть между словом языка и словом самой природы. "Круглого яблока круглый язык", "белого облака белая речь" (203) понятны и доступны душе поэта, когда он переступает некую грань предельного страдания:

	Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был
	И что я презирал, ненавидел, любил.
	Начинается новая жизнь для меня 
	И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня. 
	Больше я от себя не желаю вестей 
	И прощаюсь с собою до мозга костей. 
	И уже наконец над собой стою, 
	Отделяю постылую душу мою, 
	В пустоте оставляю себя самого, 
	Равнодушно смотрю на себя - на него. 
	Здравствуй, здравствуй, моя ледяная броня 
	Здравствуй, хлеб без меня и вино без меня, 
	Сновидения ночи и бабочки дня, 
	Здравствуй, все без меня и вы все без меня. 
			(205)

Но тайна слова может раскрываться и в неких вершинных состояниях человеческого бытия – в состоянии любви и творчества, когда в человеческую жизнь входит жизнь божественная, когда совершается Преображение. Именно об этом чуде идет речь в стихотворении "Первые свидания":

	Ты пробудилась и преобразила 
	Вседневный человеческий словарь, 
	И речь по горло полнозвучной силой 
	Наполнилась, и слово ты открыло 
	Свой новый смысл и означало: Царь.
			(315)

Преображение мира и языка, о котором мы читаем в этом стихотворении, – результат богоявления: "Свиданий наших каждое мгновенье // Мы праздновали, как богоявленье, // Одни на целом свете ... " (14). Человек может произнести настоящее слово, когда он царь, пророк и священник в одном лице. Это царское призвание человека не отменяется и среди тщеты и нищеты эмпирической жизни. Поэтому так часты у Тарковского строки, где он говорит о себе как о царе и пророке.

	Я Нестор, летописец мезозоя, 
	Времен грядущих я Иеремия, 
	Держа в руках часы и календарь, 
	Я в будущее втянут, как Россия, 
	И прошлое кляну, как нищий царь. 
			(237)
	И, может быть, семь тысяч лет пройдет, 
	Пока поэт, как жрец, благоговейно 
	Коперника в стихах перепоет ... 
			(210)
	Пророческая власть поэта 
	Бессильна там, где в свой рассказ 
	По странной прихоти сюжета 
	Судьба живьем вгоняет нас. 
			(294)
	И я раздвинул жар березовый, 
	Как заповедал Даниил, 
	Благословил закат свой розовый, 
	И как пророк заговорил. 
			(294)

В связи с тесным сопряжением в поэтическом языке Тарковского слов "царь", "пророк", "священник" необходимо более подробно рассмотреть этот смысловой феномен. Если мы обратимся к значению "царь", то увидим, что словарное значение этого слова (согласно словарю Ожегова, царь – единовластный государь, монарх) никак не объясняет того сложного смыслового ореола, который чувствуется в каждом контексте, где всплывает данное слово. Можно сказать, что семантическое облако, окружающее слово "царь" – это своеобразная сияющая "корона", мерцающая и пульсирующая субстанция, трудно поддающаяся понятийной интерпретации. Попытаемся, однако, отметить некоторые контуры того мира, в котором возможно взаимопроникновение исследуемых нами понятий. Это, безусловно, мир Священного Писания и значения слов "царь", "ПРОРОК", "священник", вписанные Тарковским в библейскую парадигму – ветхозаветную и новозаветную. В Ветхом Завете царь – представитель или орудие невидимого Царя царствующих. У избранного народа царем был Сам Господь Бог, который через пророков объявлял народам Свою волю. Местом особого Его присутствия была Скиния, священники и левиты составляли Его двор. Царь "видимый" проявляется как лицо, избранное Самим Богом, посвящение в царское достоинство совершалось при всем собрании посредством помазания священным елеем, возлагался на него венец и вручалась ему держава.

Таким образом, в Ветхом Завете царь, пророк, священник – не просто близкие, но перекрывающие или даже замещающие друг друга понятия. В словоупотреблении Тарковского мы видим своеобразное "мерцание" этих идей, которое поддерживается образами, содержащими в себе "царскую" атрибутику. Так, в стихотворении "Первые свидания" возлюбленная держит на ладони хрустальную сферу, она – царица вселенной, поэтому ее избранник – царь "И ты держала сферу на ладони // хрустальную, и ты спала на троне // и Боже правый – ты была моя" (314). Царская держава – хрустальная сфера – превращается в подвижную сферу в стихотворении "Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был": "Больше сферы подвижной в руке не держу, // И ни слова без слова я вам не скажу" (205). Утрата царского достоинства – это утрата пророческого дара, которым был наделен первый царь, пророк и священник Адам, и она приводит к утрате власти над тем словом, которое было дано от века.

Еще один атрибут царского достоинства – корона, венец. В стихотворении "Манекен" мы находим такие строки: "Многозвездный венец возлагают на темя // И на слабые плечи пророческий крест" (369).

В другом стихотворении мы читаем:

	На пространство и время ладони 
	Мы возложим еще с  высоты, 
	Но поймем, что в державной короне 
	Драгоценней звезда нищеты
			(359)

Встречаемся мы в стихах Тарковского и с другим "внешним" знаком царской власти:

	Что мне делать, о посох Исаии, с твоей прямизной? 
	Тоньше волоса пленка без времени, верха и низа. 
	А в пустыне народ на камнях собирался, и в зной 
	Кожу мне холодила рогожная царская риза. 
			(337)

В этой строфе мы находим парадоксальное сочетание слов "рогожная риза", которое является результатом проникновения в "ветхозаветную парадигму" образов новозаветных, организующих словесный ряд: царь – пророк – священник в другом словесном плане. Царь Нового Завета – Господь Иисус Христос, который принимает на себя "знак раба", Его нищета – это добровольное истощение, кенозис. Этот пласт значений раскрывается в поэзии Тарковского прежде всего в повторяющемся антонимическом словосочетании "нищий царь".

	Потаенный ларь природы 
	Отмыкает нищий царь, 
	И крадет залог свободы – 
	Летних месяцев букварь. 
			(310)

Есть у Тарковского стихи, где поэт напрямую отождествляет себя с Мессией, распятым на кресте:

	И от которого из пращуров моих 
	Я получил наследство роковое – 
	Шипы над перекладиной кривою, 
	Лиловый блеск на скулах восковых 
	И надпись над поникшей головою. 
			(316)

Характерно название этого стихотворения – "Как Иисус, распятый на кресте".

Итак, поэт – первый Адам. Адам второй – Христос, и то, что Адам не сохранил своего царственного достоинства и славы, должно быть искуплено подвигом са моотречения.

Итак, поэт выбирает вольное страдание, но кто же или что же является причиной этого страдания? Один из ответов Тарковского таков: слово как синоним поэтической судьбы и "оболочка" судьбы человеческой. Этот ответ мы находим в стихотворении "Слово".

	Слово только оболочка, 
	П ленка, звук пустой, но в нем 
	Бьется розовая точка, 
	Странным светится огнем, 
	..............................
	Власть от века есть у слова, И уж если ты поэт, 
	И когда пути другого 
	Власть от века есть у слова, 
	И уж если ты поэт, 
	И когда пути другого 
	у тебя на свете нет, 
	Н е описывай заране 
	Н и сражений, ни любви, 
	Опасайся предсказаний, 
	Смерти лучше не зови! 
	Слово только оболочка, 
	Пленка жребиев людских, 
	На тебя любая строчка 
	Точит нож в стихах твоих. 
			(117)

В другом стихотворении рифма сравнивается с плахой: "Хоть рифма, словно плаха, // Меня сама берет". В стихотворении "Камень на пути" мы встречаемся с образом стихотворения – застенок, в котором узник убивает сам себя: "Потом, кончая со стихами, // В последних четырех строках // Мы у себя в застенке сами / / Себя связуем второпях" (295).

Интересным, с нашей точки зрения, является тот факт, что поэтическая онтология слова, которую мы находим в стихах А. Тарковского, созвучна той философии языка, которая представлена в трудах русских религиозных философов А. Лосева, С. Булгакова, П. Флоренского.

Так, С. Булгаков в работе "Философия имени" пишет о языке как об онтологическом первоэлементе языка. С.Н. Булгаков говорит о двоякой природе языка вообще и слова в частности. С одной стороны, язык принадлежит не только человеку: в той или иной степени он принадлежит мировому бытию. Один из важнейших вопросов, с точки зрения философа, – это вопрос о том, как возможен сам факт именования, когда возникает символическое имя-слово, которое не исчерпывает тайны предмета, но причастно этой тайне. С другой стороны, процесс образования слова как воплощения сущности представляет собой иерархическое движение в направлении к Первосущности, к Имени Божьему. Философия слова, с точки зрения С. Булгакова, "есть составная часть символического мировоззрения"*.

Именно подобный тип мировоззрения мы находим в поэзии А. Тарковского. Жизнь не только отдельного человека, но и народа, и человечества в целом корнями уходит в язык – так считает поэт. В стихотворении "Словарь" эта мысль, пожалуй, выражена с наибольшей силой.

	Я ветвь меньшая от ствола России, 
	Я плоть ее, и до листвы моей 
	Доходят жилы, влажные, стальные, 
	Льняные, кровяные, костяные, 
	Прямые продолжения корней. 
	Есть высоты властительная тяга, 
	И потому бессмертен Я, пока 
	Течет по жилам – боль МОЯ и благо – 
	Ключей подземных ледяная влага, 
	Все эр и эль святого языка. 
			(319)

Бытие в целом – это огромная Книга, Словарь, Алфавит. Отсюда, кстати, и такие названия стихотворений А. Тарковского, как "Книга травы", "Звездный каталог", отсюда же и отдельные образы стихотворений. Так, в стихотворении "Бабочка в госпитальной саду" узор на крыльях бабочки – не просто прямой аналог ее имени, но и само ее имя ("А имя бабочки – рисунок, // Нельзя произнести его"). Удивительны эти строки:

	Она едва до двух считает, 
	Н е понимает ничего, 
	Из целой азбуки читает 
	Две гласных буквы: – А и О.
			(120)

Два крыла бабочки – это и есть ее "умение считать", а буквы А и О, которые составляют уровень гласных внутри слова, – одновременно и два ее крыла, что подчеркивается графическим оформлением строки. Интересно, что интуиции поэта, о которой мы писали выше, мысль о двух типах слов – слова настоящего, исполненного силы и света, и слова "выдохшегося", слова, "в котором и привкус и жесть" – соотносится с размышлениями философа С. Булгакова о первословах и "ложных словах". С точки зрения ученого, существуют в языке особые первослова – мифы и более поздние искусственные и ложные слова, которые возникли после вавилонского смешения языков. В этих последних онтологическая первооснова затемнена.

Следует отметить, что подобное совпадение философской и поэтической мысли знаменательно. Скорее всего, Тарковский не был знаком с работой С. Булгакова, но его интуитивное проникновение в тайну слова не уступает по своей глубине философским обобщениям знаменитого мыслителя.

 


Читайте также другие статьи о жизни и творчестве А. Тарковского:

 Перейти к оглавлению книги "Сохранившие традицию: Н. Заболоцкий, А. Тарковский, И. Бродский"