В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Человек в поэзии Тарковского

Интересно проследить работу этого механизма на примере изображения человека в поэзии Тарковского. В частности, концепция человеческого тела у него практически всецело определяется указанными категориями. Узловые пункты человеческого тела с этой точки зрения – ступни, стопы, подошвы, т.е. то, что соприкасается с землей. Через них осуществляется приобщение к земному началу: "и земля ступни босые // обжигает мне золой" (С.168); "…но этой горькой, как полынь, земли // она стопами больше не касалась…" (С. 177); "Так лети же, снегов не касаясь стопой…" (С. 254); "…и древней атлантовой тягой к ступням прикипел материк" (С. 51) и т.д.

С другой стороны, в аспекте приобщения к небесному началу акцентрируются прежде всего руки – то, что связывает человека с небом, дает человеку возможность выйти "за свои пределы". В стихотворении, так и называющемся "Руки", читаем: "Держать бы им сердце земли, да все мы, видать, звездолюбцы, – // и в небо мои пятизубцы // двумя якорями вросли" (С. 51). Отсюда становится ясной особая значимость в поэтической системе Тарковского жеста, соединяющего землю и небо: "…и если я приподымаю руки, // все пять лучей останутся у вас" (С. 202); сравните также стихотворение "Поэт начала века", где вертикальное (как явствует их контекста) движение вверх (к небу) сопровождается характерным жестом рук: "Тогда я простираю руки // и путь держу на твой магнит, // а на земле, в последней муке // внизу – душа моя скорбит" (С. 251).

Но не только внешние чисто "физические" характеристики человека соотносятся с выделенными нами категориями. "Сокровенный сердца человек", внутренняя личность тоже осмысляется через отношение к двум указанным полюсам. С одной стороны, его (человека) неотвратимо влечет к себе небесное духовное начало ("Мало мне воздуха, мало мне хлеба, // льды, как сорочку, сорвать бы мне с плеч, // в горло вобрать бы лучистое небо…" (С. 151); "…и понял я…что с плеч моих плывет на землю гнет… что тяжек я всей тяжестью земною… И пожелал я легкости небесной…" (С. 191)), с другой – человеку страшно оторваться от земли ("Когда б на роду написано мне было // лежать в колыбели богов, // меня бы небесная мамка вспоила // святым молоком облаков… Но я человек, мне бессмертья не надо: // страшна неземная судьба" (С. 84)), поскольку он ощущает в буквальном смысле телесную прикрепленность к ней ("лежу, а жилы крепко сращены // с хрящами придорожной бузины" (С. 191)).

Зависимость образа человека от категорий "земного" и "небесного" проявляется и в характерных метаморфозах, которые претерпевает в поэзии Тарковского человеческое тело. Чрезвычайно часто для изображения человека поэт привлекает "термины" растительной анатомии (знаки категории "земное"): "Я ветвь меньшая от ствола России, // я плоть ее, и до листвы моей // доходят жилы влажные, стальные, // льняные, кровяные, костяные – прямые продолжения корней" (С. 155); "…Кто мне дал трепещущие корни?" (С. 107); "Мне вытянули горло длинное // и выкруглили душу мне, // и обозначили былинные // цветы и листья на спине" (С. 42). Тем самым человек как бы "осеняется" земным началом. Отсюда же и многочисленные у Тарковского обратные указанным метафоры, наделяющие теперь уже представителей растительного ряда атрибутами человеческого облика: "Пойдет прохлада низом // траву в коленях гнуть" (С. 113); "…деревьев с перебитыми ногами" и т.д. Результатом такого осенения является и метафорическое отождествление человека непосредственно с землей: "я долго был землей, а вы // упали мне на грудь нечаянно // из клювов птиц, из глаз травы" (С. 52).

С категорией "небесное" связана другая интересная цепочка сквозных мотивов, относящихся к человеку. Например, внешне не мотивированной выглядит частотность слова рукав в поэзии Тарковского: "И мы уже не дети, // и разве я не прав, // когда всего на свете // светлее твой рукав" (С. 116); "звезды падали мне на рукав" (С. 54); "…и если я твержу деревьям сумасшедшим, // что у меня в росе по локоть рукава" (С. 192); "Я из шапки вытряхнул светила, // выпустил я птиц из рукава" (С. 169) и т.д. Если в последнем примере мы еще могли бы попытаться объяснить появление "рукава" фольклорным происхождением данного образа, то в остальных случаях мотивировка использования этого слова не лежит на поверхности.

В чем же причина "пристрастия" Тарковского к "рукавам"? Может быть это случайность? Нет. В художественной системе поэта закономерности явно преобладают над случайностями. Что же тогда? Ключом для ответа на поставленные вопросы может послужить стихотворение "Мельница в Даргавском ущелье", в которой читаем: "…в толченный хрусталь окунув рукава, // белый лебедь бросается вкось" (С. 34). Становится ясным, что "рукав" в поэтической системе поэта – аналог крыла. Крыло же, в свою очередь, как атрибут птицы, стрекозы, бабочки выступает в качестве знака категории "небесное". А отсюда и образ крыльев-рукавов (у лебедя) и обратно – рукавов-крыльев (у человека). В справедливости данной мотивировки убеждает наличие в стихах Тарковского прямого уподобления рук крыльям: "Хвала…рукам…за то, что ты, как два крыла, руками их не отвела" (С. 277); "И белая в ногах стоит сестрица и крыльями поводит" (С. 250). А на следующей ступени работы художественной логики человек просто-напросто взлетает: "мать над мостовой летит, рукою манит – и улетела…" (там же). Вообще, символ крыла у Тарковского настолько значим, что "крылатость" приписывается даже песку: "…раздраженный и крылатый // сухой песок, щебечущий по-птичьи" (С. 38).

Итак, мы видим, что в человеке Тарковский действительно отмечает преимущественно те моменты, которые связывают его (человека) с землей или небом. Но категории "земного" и "небесного" формируют не только образ человека, но и образ пространства, которое словно бы вытягивается по вертикали между небом и землей. Сам человек в связи с этим переживает себя как "два берега связующее море, // два космоса соединивший мост" (С. 135): "Я человек. Я посредине мира. // За мною мириады инфузорий, передо мною мириады звезд" (там же). Вся его жизнь проходит под знаком "земного" и "небесного" начал одновременно: "И пока на земле я работал… надо мною стояло бездонное небо". При этом воссоединение человека с небесным началом происходит по-разному: либо оно само нисходит на него, осеняя его то звездой ("звезды падали мне на рукав" (С. 54)), то птицей ("и птицам с нами было по дороге… и небо развернулось пред глазами" (С. 179)), то стрекозою ("Ребенок стоит на песке золотом, // в руках его яблоко и стрекоза" (С. 23)), либо сам человек движется навстречу небу ("А мать пришла, рукою поманила – и улетела" (С. 250)).

Отсюда возникает в стихах Тарковского и сквозной мотив "лестницы", "ступеней", в которых как бы овеществляется движение, соединяющее землю и небо: "Уходят вверх ее (ночи. – С.К.) ступени, но нет перил над пустотой" (С. 204), "загородил полнеба гений, не по тебе его ступени" (С. 53). В стихотворении "Первые свидания" автор "заставляет" героиню сбегать по ступеням ("По лестнице, как головокруженье, // через ступень сбегала…" (С. 179)), и хотя в данном случае перед нами вовсе не та лестница, что соединяет землю и небо, а вполне реальная, мы понимаем тем не менее, что даже эта "обычная" лестница в поэтической системе Тарковского преображается, приобретает символическое значение (знак единства небесного и земного начала) и не случайно оказывается в этом стихотворении под ногами у обожествляемой ("Свиданий наших каждое мгновенье // мы праздновали, как богоявленье") и осеняемой небом ("Ты была смелей и легче птичьего крыла") возлюбленной.

Механизм работы поэтических категорий, действующих в системе Арсения Тарковского, постепенно раскрывает перед нами секреты своего устройства. Мы видим, что в свете этих категорий преображается буквально все: человек, превращающийся то в землю, то в растение, то в птицу; пространство, вытягивающееся по вертикали и приобретающее вид ступеней, соединяющих небо и землю, наконец, предметы и, следовательно, их имена, названия, когда лестница – это уже не просто сооружение, по которому поднимаются и опускаются, но знак единства земного и небесного начал, когда звезды, птицы, бабочки, стрекозы и т.д. – не только и не столько небесные тела, летающие существа, насекомые, сколько атрибуты категории "небесное", когда крылья – не просто приспособление для полета, но знак соответствующей категории, а рукав человеческой одежды – это аналог крыльев и т.д.

Знание работы этого механизма преобразования действительности позволяет нам понять также и причину использования поэтом не мотивированных на первый взгляд элементов, появление которых в стихах обусловлено не логикой обыденного сознания, а логикой сознания поэтического.

Таким образом, через категории "земного" и "небесного" проходит весь поэтический мир А. Тарковского. И через них же проходит наше понимание этого мира.

 


Читайте также другие статьи о жизни и творчестве А. Тарковского:

 Перейти к оглавлению книги "Сохранившие традицию: Н. Заболоцкий, А. Тарковский, И. Бродский"