В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Мироощущения Заболоцкого: категории "безумия" и "смерти"

Мы показали некоторые закономерности строения поэтического мира раннего Заболоцкого. Как мы видим, само формирование этого мира совершается по определенным законам и связано прежде всего с мироощущением поэта. Как нам кажется, мироощущение поэта существует в виде некоей "системы координат" или "категориальной сетки", которая как бы накладывается на реальную действительность и вне которой восприятие мира невозможно. Одной из таких категорий мироощущения раннего Заболоцкого является категория "безумия". В результате "действия" этой категории даже обычные бытовые сценки превращаются в реализованный, воплощенный кошмар, бред. Второй категорией мироощущения раннего Заболоцкого является категория смерти. Сам выбор сюжетных ситуаций в "Столбцах" и примыкающих к ним стихотворениях тем или иным образом связан со смертью. Такие стихи, как "Черкешенка", "Баллада Жуковского", "Искушение", "Футбол", "Подводный город", "Обед", "Рыбная лавка" и многие другие, описывают смерть в разных ее проявлениях. Сквозь призму категории смерти показаны в стихах раннего Заболоцкого самые заурядные бытовые ситуации. Например, невинное с виду приготовление обеда (стихотворение "Обед") рождает у автора самые мрачные ассоциации.

	И это – смерть. Когда б видали мы
	не эти площади, не эти стены,
	а недра тепловатые земель, 
	согретые весеннею истомой;
	когда б мы видели в сиянии лучей 
	блаженное младенчество растений, –
	мы, верно б, опустились на колени
	перед кипящею кастрюлькой овощей.
		(I, 398)

Мы уже видели, что категория безумия может появляться в стихотворении в сопровождении особых смысловых мотивов, которые выполняют сигнальную знаковую функцию. Например, громкий звук, интенсивное движение, разного рода инверсии связаны с категорией безумия, а вот мотивы угасания звука и движения в поэтическом мире Н. Заболоцкого всегда связаны со смертью. Смысловая сфера еды и питья, белый цвет, слова, обозначающие металлы и геометрические фигуры, в мире раннего Заболоцкого – тоже знаки смерти.

Перед читателем, таким образом, разворачивается некий механизированный конвейер мертвого мира, в котором есть лишь иллюзия жизни – безумное круговращение предметов и людей. Реальность полностью лишена духовного измерения, перед нами – мир материи, мир шаткий и кренящийся, лишенный иерархии. Совершенно невозможно задать вопрос: что стоит за этим миром? Кто им управляет? Зачем это происходит? Атмосфера "Столбцов" – фантасмагорична и демонична, перед нами – некие "испарения небытия".

Вячеслав Иванов в своей статье "Лик и личины России" противопоставляет два демонических облика мира, связанных с Люцифером и Ариманом. "Денница, – пишет В. Иванов, – соперничая с “тихим Светом святыя славы”, своеобразно светится сам"*. Люцифер придает злым началам жизни обманчивую красоту (негативное призрачное отражение красоты истинной и доброй), Ариман же – демон развала и разрухи, демон, не имеющий собственного лица, действующий исподтишка, словно все кривится, качается и заваливается само собою. Именно Ариман – действующее начало в "Столбцах" Николая Заболоцкого. Это уже не поэзия в привычном смысле слова. В словаре Даля мы читаем: "Столбец, столпец – старинное: свиток; когда не сшивали бумаги тетрадью, а подклеивали снизу лист к листу, то каждый отдельный свиток звали столбцом"*. Когда Заболоцкий выбирал имя сборнику, он, конечно, учитывал это значение. Строка прибавляется к строке, сцена цепляется за сцену, художественная постройка отображает элементарное, незамысловатое строение бытия.

Для художественной философии "Столбцов" характерна одна особенность. Мы постоянно сталкиваемся в поэтическом мире этого сборника с образами "составного целого". Поэт видит непрестанное хаотическое "броуновское движение" зерен вещества и пытается "составить" композицию из разрозненных частиц материи подобно тому, как в стихотворении "Незрелость": "Младенец кашку составляет // из манных зерен голубых" (I, 66). Словесные формулы собирательности, спаянности производят очень странное впечатление: это "конских морд собор", "бокалов бешенный конклав", "система кошек" и т.д.

Эти формулы соседствуют с другими: все в чем можно было бы предположить согласованность, превращается в "ком", в "свалку", в "кучу". В стихотворении "Отдыхающие крестьяне", например, мы читаем:

	Вот толпа несется, воет, 
	Слышен запах потной кожи, 
	Музыканты рожи строят, 
	На чертей весьма похожи.
	В громе, давке, кувырканьи
	"Эх, пошла! – кричат. – Наддай-ка!"
	Реют бороды бараньи,
	Стонет, воет балалайка.
	"Эх, пошла!" И дым столбом,
	От натуги бледны лица.
	Многоногий пляшет ком, 
	Воет, стонет, веселится.
		(I, 113)

Эта картина чем-то похожа на живописные "формулы" Павла Филонова – художника, которому Заболоцкий горячо сочувствовал. Современный исследователь творчества Филонова описывает одну из его картин – "Перерождение человека". К "…многорукому, многоногому сгустку безвольно тянутся, чтобы слиться с ним, фигуры людей"*. Это и есть формула единства, которую мы находим у молодого Заболоцкого: "Многоногий пляшет ком". Целое не разрастается органически, как растение из зерна, а сбивается в кучу.

Однако "Столбцы" – явление большой поэтической силы. Процитируем некоторые строки автора замечательной статьи о поэзии раннего Заболоцкого, Ирины Роднянской: "В них (в "Столбцах") есть мрачное великолепие жизни, неподдельная, хотя и смещенная патетика…"Столбцы"…изобилуют культовыми образами, величальными формулами, чей смысл сложней и глубже простой иронии, поверхностного пересмешничества и кощунства"*.

Весь сборник пронизывает ощущение тоски человека, который стоит перед загадкой смерти. И вот в 30-е годы начинает складываться новая система категорий мироощущения. В таких стихотворениях, как "Утренняя песня", "Искусство", "Венчание плодами", маленькой поэме "Лодейников", появляется некоторое положительное, разумное, живое начало, которое связывается с деятельностью человека, преобразующего дикий и своевольный мир природы. Это начало полностью отсутствовало в "Столбцах" 1929 года. В "Лодейникове" противопоставление дикой природы, "где от добра неотделимо зло" (I, 160), и преобразующей деятельности человека выражено отчетливее всего:

	Лодейников склонился над листами,
	И в этот миг привиделся ему
	Огромный червь, железными зубами
	Схвативший лист и прянувший во тьму.
	Так вот она, гармония природы,
	Так вот они, ночные голоса!
	Так вот о чем шумят во мраке воды,
	О чем, вздыхая, шепчутся леса!
	Лодейников прислушался. Над садом
	Шел смутный шорох тысячи смертей.
	Природа, обернувшаяся адом,
	Свои дела вершила без затей.
	Жук ел траву, жука клевала птица, 
	Хорек пил мозг из птичьей головы,
	И страхом перекошенные лица
	Ночных существ смотрели из травы.
	Природы вековечная давильня
	Соединяла смерть и бытие
	В один клубок, но мысль была бессильна
	Соединить два таинства ее.
			(I, 169)

А вот какова концовка этой маленькой поэмы:

				…Час за часом
	Бежало время. И среди полей
	Огромный город, возникая разом,
	Зажегся вдруг миллионами огней.
	Разрозненного мира элементы
	Теперь слились в один согласный хор,
	Как будто, пробуя лесные инструменты,
	Вступал в природу новый дирижер.
	Органам скал давал он вид забоев, 
	Оркестрам рек – железный бег турбин
	И, хищника отвадив от разбоев,
	Торжествовал, как мудрый исполин.
	И в голоса нестройные природы
	Уже вплетался первый стройный звук,
	Как будто вдруг почувствовали воды, 
	Что не смертелен тяжкий их недуг.
	Как будто вдруг почувствовали травы,
	Что есть на свете солнце вечных дней,
	Что не они во всей вселенной правы,
	Но только он – великий чародей.
			(I, 171)

Это противопоставление безумной, чреватой смертью природы и мудрой деятельности человека, вносящего гармонию в окружающий его мир, не только является содержанием стихотворений тридцатых годов, но и в последующий период определяет содержательный уровень многих произведений Заболоцкого.

 


Читайте также другие статьи о жизни и творчестве Н. Заболоцкого:

 Перейти к оглавлению книги "Сохранившие традицию: Н. Заболоцкий, А. Тарковский, И. Бродский"