В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Параллели с Гоголем и Державиным. Унижение маленького человека

Анализ рассказа Чехова "Смерть чиновника"

 

Преодоление и развитие традиции, или Диалог с Державиным, Гоголем, Пушкиным. Фамилия Червякова здесь включается в контекст «большой» литературы — русской классики и перекликается с хрестоматийными строками Г.Р. Державина, который рассуждает о ничтожестве и вместе с тем величии человека:

	Я телом в прахе истлеваю,
	Умом громам повелеваю;
	Я царь — я раб; я червь — я Бог!

Как видим, слово «червь» у Державина стоит в середине строки, и потому акцентируется не оно, а слово Бог (с мужским, твердым ударением), завершающее перечень свойств человека решительно и «окончательно» не только по смыслу, но и по интонационной невозможности опровержения заключительного слова.

Державин утверждает в итоге богоподобие человека, возможность и нравственную неизбежность преодоления пресмыкательства. Чехов акцентирует другое слово, вызывая у читателя неприятие героя рассказа "Смерть чиновника", и тем самым — по принципу от обратного — так же, как и Державин, утверждает высокое начало в человеке. И после этого некоторые современные Чехову критики говорили об «отсутствии» у писателя нравственных идеалов?

Чехов здесь нарушает литературную традицию (начатую гоголевской «Шинелью») и по-новому трактует уже известную коллизию: “маленький” человек в столкновении с важным должностным лицом. Генерал в рассказе является второстепенным персонажем, он лишь реагирует на действия героя. Генерал лишен имени и отчества, и это естественно, потому что мы видим его глазами Червякова, а тот видит только мундир (это слово часто повторяется в тексте) важной персоны. О генерале мы ничего существенного не узнаем, но очевидно, что он, тоже в нарушение традиции, человечнее «униженного и оскорбленного» Червякова. Ясно одно: персонажи рассказа говорят на разных языках, у них различные логика и понимание — диалог между ними невозможен.

Объект насмешки здесь — тот самый маленький человек, над которым столько слез пролила русская литература XIX века. Литература, тем более классическая, неизбежно порождает традиции, догмы. Одной из таких традиций было сочувствие маленькому человеку именно потому, что он «маленький», бедный, «униженный и оскорбленный». Чехов, с его неистребимым чувством свободы, стремился преодолеть этот штамп. Он писал брату Александру в 1885 году (уже после создания рассказа "Смерть чиновника") о «маленьких» людях: «Брось ты, сделай милость, своих угнетенных коллежских регистраторов! Неужели ты нюхом не чуешь, что эта тема уже отжила и нагоняет зевоту? И где ты там у себя в Азии находишь те муки, которые переживают в твоих рассказах чиноши? Истинно тебе говорю, даже читать жутко! Реальнее теперь изображать коллежских регистраторов, не дающих жить их превосходительствам». Маленький человек Червяков здесь и смешон, и жалок одновременно: смешон своей нелепой настойчивостью, жалок потому, что унижает себя, отрекаясь от собственной человеческой личности, человеческого достоинства.

Постоянное унижение входит в плоть и кровь «унижаемого», появляется потребность самоунижения. Чеховский чиновник даже страшится, что его могут заподозрить в нежелании унижаться: «Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам... не будет...»

Червяков страшен потому, что на нем, на его добровольном пресмыкательстве, держится вся система чиновничьего низкопоклонства, чинопочитания, унижения и самоунижения:

«Я вчера приходил беспокоить ваше-ство, — забормотал он, когда генерал поднял на него вопрошающие глаза, — не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что, чихая, брызнул-с... а смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам... не будет...

— Пошел вон!!! — гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал.

— Что-с? — спросил шепотом Червяков, млея от ужаса.

— Пошел вон!!! — повторил генерал, затопав ногами.

В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплелся... Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лег на диван и... помер».

Однако чеховский Червяков является не только принципиальным переосмыслением образа маленького человека, мелкого чиновника в гоголевском воплощении. Между ними есть и родство. У Н.В. Гоголя Акакий Акакиевич страдает не только, так сказать, «объективно», то есть не только потому, что является обладателем мелкого чина, но и (как и Червяков) в силу личностных, индивидуально-психологических причин: он сам отвел себе ту роль, которую играл (переписывал все положенные ему на стол бумаги, «не глядя, кто ему подложил и имел ли на то право»). С Башмачкиным вместе служили и другие, занимающие такие же незначительные должности, но и они издевались над бедным чиновником, будучи развязнее и наглее его. Чехов доводит до абсурда акакиевскую безответность, переходящую в самоунижение. Башмачкин у Гоголя менее выпрямлен, ему свойственна объемность, у Чехова же Червяков взят с одной стороны, как сатирически обобщенный до высочайшей степени концентрации образ-модель, говоря чеховскими словами, «чиноша».

 


 Смотреть все темы книги "Рассказы и пьесы А.П. Чехова: ситуации и персонажи"