В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Тема лишнего человека

Анализ романа И.С. Тургенева «Рудин»

 

Идейная первооснова взглядов «лишнего человека» 1840-х годов. Михайло Михайлович выступает на сей раз не в качестве судьи, а как свидетель и очевидец, участник философского кружка Покорского. Тургенев описывает кружок Николая Владимировича Станкевича, в котором сам когда-то участвовал. Но подобных кружков, объединивших лучшую часть молодежи, в 1830-40-е годы было много. Даже флегматичный Лежнев оживляется, вспоминая собрания кружка: «Вы представьте, сошлись человек пять-шесть мальчиков, одна сальная свеча горит, чай подается прескверный и сухари к нему старые-престарые; а посмотрели бы вы на все наши лица, послушали бы речи наши! В глазах у каждого восторг, и щеки пылают, и сердце бьется, и говорим мы о Боге, о правде, о будущности человечества, о поэзии…»

«Философия, искусства, наука, самая жизнь» служили средством, при помощи которого стремились открыть «общий мировой закон, <...> силились отдать себе в нем отчет». Воспитав себя на строгой логике споров и дискуссий, молодые люди «чувствовали себя как бы живыми сосудами вечной истины, орудиями ее, призванными к чему-то великому...» Пребывание в кружке, высокая гуманность отношений, накладывала отпечаток на всю дальнейшую судьбу человека: «Эх! славное было время тогда, и не хочу я верить, чтобы оно пропало даром! Да оно и не пропало, – не пропало даже для тех, которых жизнь опошлила потом… Сколько раз мне случалось встретить таких людей, прежних товарищей! Кажется, совсем зверем стал человек, а стоит только произнести <…> имя Покорского – и все остатки благородства в нем зашевелятся, точно ты в грязной и темной комнате раскупорил забытую склянку с духами...»

Но увлечение немецкой философией, как все на свете, имеет свою оборотную сторону. Герой другого тургеневского рассказа с горечью вопрошал: «Что общего <…> между этой энциклопедией (Гегелевской) и русской жизнью? И как прикажете применить к нашему быту <…> вообще немецкую философию <…>?» («Гамлет Щигровского уезда»). Действительно, между идеальным миром философских построений и раздираемой проблемами страной общего было мало. Однако такие идеалисты, как Рудин, не хотели замечать этого. Речь Лежнева раскрывает роковую ущербность рудинского мировоззрения: «Несчастье Рудина состоит в том, что он России не знает, и это точно большое несчастье». За его страстными словами мы чувствуем голос самого Тургенева: «Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись».

Кроме того, Тургенев показывает как закономерность: y людей погруженных в умственные интересы, привыкших «каждое движение жизни, свое и чужой, нашпиливать словом, как бабочку булавкой», непосредственные сердечные движения отмирают. Отсюда ироническое замечание о том, что у Рудина, подобно китайскому болванчику, «перевешивала голова». Погружение в сферу философских идей помогает многое понять в поведении Рудина. Лежнев неспроста называет Рудина «политической натурой». Это прирожденный вождь, оратор – «он всячески старался покорить себе людей». Для этого у Дмитрия Николаевича были основания: «…Читал он (Рудин) философские книги, и <…> тотчас же <…> хватался за самый корень дела и уже потом проводил от него во все стороны светлые, правильные нити мысли, открывал духовные перспективы». Говоря о себе, Михайло Михайлович не мог не признать, что рудинское «влияние было благотворно во многом. Он <…> обтесал меня». Превратил из обыкновенного барича в достойного высоконравственного человека.

В то же время Лежнев произносит многозначительно: «Его иго носили». Личный деспотизм Рудина раскрывается в истории влюбленности Лежнева в юную девушку. Рудин, почтенный доверием товарища, принялся руководить этими отношениями, диктовал, «как мы должны вести себя, деспотически заставлял отдавать отчет в наших чувствах и мыслях, хвалил нас, порицал…». При этом Рудин упивался собственным красноречием, не замечая, что оно порой переходит в демагогию: «Белое казалось черным, черное – белым, ложь – истиной, фантазия – долгом…» Такие подробности могут показаться преувеличенными. Писатель, однако, имел в виду конкретного человека, Михаила Александровича Бакунина, ставшего впоследствии видным деятелем международного анархического движения. Друг молодости Тургенева, энергичный деятель, Бакунин смело вмешивался в личные отношения своих друзей, своих сестер. Одну из них он побуждал развестись с мужем «во имя абсолюта», других сватал, наставлял и т.д. Во многом благодаря «помощи» Бакунина бесславно закончился «философский» роман Тургенева и Татьяны Бакуниной. Вспоминая Бакунина, Иван Сергеевич поначалу задумал назвать свой роман «Гениальная натура». Но после писатель заметил, что такое заглавие может звучать издевательски. Ведь характер Рудина далеко не во всем совпадал со своим историческим прототипом.

Кроме того, одного важного качества не хватало Дмитрию Николаичу, чтобы стать настоящим политическим лидером. В окончательном тексте на заявление восторженного Басистова – «Рудин – гениальная натура!» – Лежнев категорически возражает: «Гениальность в нем, пожалуй, есть, <…> а натура… В том-то вся его беда, что натуры-то, собственно, в нем нет…» Эта внутренняя слабость, «бесхребетность» сыграла роковую роль и в личной и в общественной его судьбе.

Однако, по мнению Лежнева, в итоге Рудин доказал свое право считаться «рыцарем печального образа»: «А почему ты знаешь, может быть, тебе и следует так вечно странствовать, может быть, ты исполняешь этим высшее, для тебя самого неизвестное назначение...», «Не червь в тебе живет, не дух праздного беспокойства: огонь любви к истине в тебе горит…»

Последняя встреча наглядно демонстрирует различие жизненных «назначений» двух друзей. Лежнев, отлучившись из дому ненадолго, тут же «сел писать письмо жене». Измученному борьбой товарищу он предлагает в качестве незаменимой опоры домашние стены: «Это мой дом. Слышишь, старина?» Напротив, для Рудина возвращение под уютный кров равно умственному самоубийству: «Угол есть, где умереть…» Отсутствие великой цели автоматически означает ненужность существования: «Не до строгости теперь, когда уже все кончено, и масла в лампаде нет, и сама лампада разбита, и вот-вот сейчас докурится фитиль. Смерть, брат, должна примирить наконец…» Каждый из друзей догадывается, что встреча их была последней. Вечный скиталец, Рудин провидит свой конец: «Еду! Прощай… А кончу я скверно».

Второй эпилог имеет точную датировку: «В знойный полдень 26 июня 1848 года, в Париже...» В эти дни случайно оказался в столице Франции сам Тургенев и был свидетелем того, как было потоплено в крови восстание рабочих. Строки романа не только художественно проникновенны, но и исторически точны: против слабо вооруженных рабочих (Рудин получает «кривую и тупую саблю»), против самодельных баррикад правительство бросило пушки. Понятно, что «ее защитники… («оставшиеся в живых» – многозначительно поясняет автор) только думали о собственном спасении». Лишь один остается верен до конца; готов погибнуть на баррикаде, но не бежать, не сдаться: «На самой ее вершине… появился высокий человек в старом сюртуке, подпоясанном красным шарфом и в соломенной шляпе на седых <…> волосах. В одной руке он держал красное знамя, в другой – <…> саблю…» Дважды красный цвет мелькнет в этой картине. А скоро появится и третий: «пуля прошла ему (Рудину) сквозь самое сердце». Герой подтвердил и оправдал свою фамилию, которая означает буквально «рудый» – красный, цвета крови».

Пусть его гибель выглядит не столь поэтически – «выронил знамя – и, как мешок, повалился лицом вниз, точно в ноги кому-то поклонился», – это смерть героя. «Нелегко установить границу, отделяющую безрассудную храбрость от безрассудства, ведь героизму всегда присуще безумие». (С. Цвейг) Но у Рудина автор подчеркивает отсутствует того, что несовместимо с истинным подвигом – жажду славы. Даже его товарищи не знают, кто он такой. Не ведают не только имени, но и национальности. Один из свидетелей гибели Рудина, из числа его друзей по баррикадам, выругался с горечью: «Поляка убили». Финальная фраза романа лишь подтверждает то, о чем читатель уже догадался: «Этот роlоnеs (поляк) был – Дмитрий Рудин».

Философ и критик Иван Сергеевич Аксаков писал о психологической глубине и противоречивости главного героя: «Такое лицо, как Рудин, замечательно и глубоко… Нужна была зрелость созерцания для того, чтобы видеть пошлость рядом с необыкновенностью, дрянность рядом с достоинством, как в Рудине. Вывести Рудина было очень трудно, и вы эту трудность победили…»

 


Читайте также другие статьи по теме «Анализ романа И.С. Тургенева «Рудин»:

 Перейти к оглавлению книги «Русская классика XIX века. И.А. Гончаров. И.С. Тургенев»