В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Характеристика Обломова. Дом Обломова

Анализ романа И.А. Гончарова «Обломов»

 

Знакомство с героем. Обломов и его бытовое окружение. Самый знаменитый гончаровский роман начинается словами: «В Гороховой улице, в одном из больших домов, населения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов».

Гончаров использует здесь прием ступенчатого сужения образов. Сначала мы попадаем в Петербург, на одну из главных аристократических улиц столицы, затем в большой многонаселенный дом, наконец в квартиру и спальню главного героя, Обломова. Перед нами один из многих тысяч населения огромного уже тогда города. Задается тон повествования – неторопливый, эпически-плавный. Отчасти напоминает он зачин русской сказки: «В некотором царстве… жил-был…» В то же время глаз спотыкается о слово «лежал», – а страницей далее автор поясняет нам, что «лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного<...>, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием. Когда он был дома – а он был почти всегда дома – он все лежал…».

Комната вполне отвечает своему хозяину: «лепилась в виде фестонов паутина», «ковры были в пятнах». Зато халат пользуется нежной любовью обладателя: «настоящий восточный халат <…>, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него». Впоследствии мы станем свидетелями метаморфоз халата, который пройдет вместе с хозяином через все повествование. «Это <…> детали-символы, тяготеющие единичности, заменяющие ряд подробностей, обычно повторяющиеся в повествовании, знаменуя собой вехи фабулы или смену умонастроений персонажей…»

Обломов периодически взывает: «Захар!» Раздается «ворчанье», «стук спрыгнувших откуда-то ног», и перед читателем возникает второй персонаж, слуга, «в сером сюртуке, с прорехою под мышкой <…>, с <…> бакенбардами, из которой каждой бы стало на три бороды». Захар для Обломова – и «преданный слуга» дома, хранитель родовых воспоминаний, и друг, и нянька. Общение лакея и барина оборачивается вереницей забавных бытовых сценок:

– Ведь вы звали?

– Звал? Зачем же это я звал – не помню! – отвечал он (Обломов) потягиваясь. – Поди пока к себе, а я вспомню.

– <…> Сыщи письмо, что я вчера от старосты получил. Куда ты его дел?

– Какое письмо? Я никакого письма не видал, – сказал Захар.

– Ты же от почтальона принял его: грязное такое!

– Носовой платок, скорей! Сам бы ты мог догадаться: не видишь! – строго заметил Илья Ильич <…>.

– А кто его знает, где платок? – ворчал он (Захар) <…> ощупывая каждый стул, хотя и так можно было видеть, что на стульях ничего не лежит.

– <…> Да вон он, вдруг сердито захрипел он, – под вами! <…> Сами лежите на нем, а спрашиваете платка!

Слуга Захар в более откровенной, грубой, неприкрытой форме раскрывает нам отрицательные черты Обломова – и ненависть к труду, и жажду покоя и безделья, и склонность преувеличивать тяжесть своих забот. Подобно тому, как Обломов неустанно трудится над планом, Захар намеревается провести генеральную уборку. Однако не следует считать Захара двойником Ильи Ильича, простым ленивым простаком. Это значит уподобиться «поверхностно наблюдательному» человеку, который «взглянув <…> на Обломова, сказал бы: «Добряк должно быть, простота!» Автор предупреждает, что «человек поглубже», понаблюдав за Обломовым, «долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой». А лицо героя действительно замечательно в своей детской ясной простоте: «…Ни усталость, ни скука не могли <…> согнать с лица мягкость, которая была господствующим <…> выражением не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении...»

Живет, кажется, Илья Ильич в своем особом мирке, но в этот мир то и дело вторгаются посторонние; многим есть дело до него. В дверь стучатся светский шалопай Волков, усердный чиновник Судьбинский, модный литератор Пенкин, делец Тарантьев и просто «человек неопределенных лет, с неопределенной физиономией». Что привлекает петербуржцев в эту запущенную квартиру? Та самая мягкость и тепло души хозяина. Даже негодяй Тарантьев знает, что найдет в этом доме «теплый, покойный приют». Насколько в дефиците среди столичных жителей простые человеческие чувства, видно из того же диалога с гостями. Стоит Обломову заикнуться о собственных делах, посетовать о «двух несчастьях» – посетителей словно ветром сдувает: «Раrdоn, некогда <…>, в другой раз!»; «Нет, нет, я лучше опять заеду на днях»; «Однако мне пора в типографию!» Совет, подсказанный житейской ловкостью, подает один Тарантьев. Да и то не по доброте душевной, а из собственных видов, о чем мы вскоре узнаем.

В свою очередь, хозяин всех готов выслушать; каждый посетитель посвящает его в свои самые заветные мечты: кто удачно волочится, кто сделал карьеру и собирается жениться, кто выпустил свежую газету. Впрочем, Обломов не только добр, но умен и проницателен. По окончании визита Илья Ильич подводит итог жизненным устремлением каждого гостя. Так, Судьбинский – начальник отделения – озабочен вопросами «возведения при зданиях <…> собачьих конур для сбережения казенного имущества от расхищения». А Обломов с горечью размышляет о Судьбинском-человеке: «Увяз, любезный друг, по уши увяз. <...> И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире. <…> И проживет свой век, и не пошевелится в нем многое, многое». Раздумья Ильи Ильича печальны и потому, что исполнены обобщений. Страной управляют Судьбинские: «А выйдет в люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает».

Всех Илья Ильич принимает одинаково мягко и внешне апатично, кроме персонажа с говорящей фамилией Пенкин. Это ловкий борзописец, готовый «снять пенки» с любой интересующей публику темы – от «прекрасных апрельских дней» до «состава против пожаров». (Так и М.Е. Салтыков-Щедрин назвал в своей сатире модную газетку «Новейшей пенкоснимательницей»). Последний его опус выходит под пикантным заглавием «Любовь взяточника к падшей женщине» и является иллюстрацией низшего пошиба беллетристики: «Все <…> разряды падших женщин разобраны <…> с поразительной, животрепещущей верностью…» Пенкин рассматривает оступившихся членов общества, как букашек в микроскоп. Он видит задачей произнести суровый приговор. Неожиданно для себя (и для нас) циничный журналист встречает резкий отпор со стороны Обломова. Герой произносит проницательную, исполненную милосердия и мудрости речь. «Извергнуть из гражданской среды! – вдруг заговорил вдохновенно Обломов, встав перед Пенкиным <…>. Он испорченный человек, но все человек же, то есть вы сами. <…> А как вы извергнете из круга человечества, из лона природы, из милосердия Божия?» – почти крикнул он с пылающими глазами. Обратим внимание на авторские ремарки – «вдруг воспламенившись», «заговорил вдохновенно, встав перед Пенкиным». Илья Ильич поднялся с дивана! Правда, автор оговаривает, что уже через минуту, сам устыдившись своей горячности, Обломов, «зевнул и медленно лег». Но читатель уже понял: герой может подняться с дивана, ему есть что предложить людям. Тот же практичный газетчик замечает: «У вас много такта, Илья Ильич, вам бы писать!»

В сущности, экспозиция уже дает предварительный ответ на вопрос, почему Обломов не стал преуспевающим чиновником, как Судьбинский, или светским прожигателем жизни, подобно Волкову, или, наконец, ловким дельцом, по примеру Тарантьева. Гончаров сталкивает своего героя с типическими фигурами образованного сословия Петербурга. «Среда не «заела», среда отторгала» людей, подобных Обломову. Илья Ильич оказывается безусловно выше любого из них в духовном отношении, как человек.

В разговорах со слугой Захаром Обломов пытается отстоять свое право жить так: «Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава Богу!.. Я воспитан нежно, <...> я ни холода, ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал…» В определении Обломовым «барства» соединяются два различных значения. Первое – возможность жить без труда, тогда как «другой… не поработает, так не поест». Второе, как ни парадоксально, понятие о дворянской чести, принявшее столь причудливую форму: «Другой» кланяется, «другой» просит, унижается… А я?»

Убеждая окружающих в разумности и правильности своего существования, Обломов не всегда может поверить в это сам: «Он должен был признать, что другой успел бы написать все письма <...>, другой и переехал бы на новую квартиру, и план исполнил бы, и в деревню съездил бы. «Ведь и я бы мог все это <…>, – думалось ему <…>. Стоит только захотеть!»

В финале первой части романа Илья Ильич пробуждается от духовного сна. «Настала одна из ясных сознательных минут в жизни Обломова. Как страшно стало ему <…>, когда в голове <…> беспорядочно, пугливо носились, как птицы, пробужденные внезапным лучом солнца в дремлющей развалине, разные жизненные вопросы». Автор погружается в самые глубины души персонажа. В обычное время они скрываемы от самого себя, заглушены ленью, убаюканы рассуждениями: «Ему грустно и больно стало за свою неразвитость, остановку в росте нравственных сил <…>; и зависть грызла его, что другие так полно и широко живут, а у него как будто тяжелый камень брошен на узкой и жалкой тропе его существования». «“Теперь или никогда!” – заключил он…»

 


Читайте также другие статьи по теме «Анализ романа И.А. Гончарова «Обломов»:

 Перейти к оглавлению книги «Русская классика XIX века. И.А. Гончаров. И.С. Тургенев»