В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Часть 2. Краткий пересказ VI-XII глав

VI

Обломову, во время его ленивых мечтаний, всегда представлялся образ высокой и стройной женщины с тихим и гордым взглядом, со спокойно сложенными на груди руками, с тихим, но гордым взглядом и задумчивым выражением лица. Он никогда не хотел видеть в ней трепета, внезапных слез, томления.., потому что с такими женщинами слишком много хлопот.

После того, как у Обломова вырвалось признание в любви к Ольге, они долго не виделись. Ее отношение к нему изменилось, она стала задумчивее. Штольц, уезжая, «завещал» Обломова Ольге, просил приглядывать за ним, мешать ему сидеть дома. И в голове Ольги созрел подробный план, как она отучит Обломова спать после обеда, прикажет ему читать книги и газеты, писать письма в деревню, дописывать план устройства имения, готовиться ехать за границу… И эта она, такая робкая и молчаливая, станет виновницей такого превращения! «Он будет жить, действовать, благословлять жизнь и ее. Возвратить человека к жизни – сколько славы доктору, когда он спасет безнадежного больного! А спасти нравственно погибающий ум, душу!» Но это неожиданное признание в любви должно было все изменить. Она не знала, как ей себя вести с Обломовым, и поэтому при встречах с ним молчала. Обломов думал, что испугал ее, и потому ждал холодных и строгих взглядов, а, увидев ее, старался уйти в сторону.

Вдруг кто-то идет, слышит она.

«Идет кто-то...» – подумал Обломов.

И сошлись лицом к лицу.

– Ольга Сергеевна! – сказал он, трясясь, как осиновый лист.

– Илья Ильич! – отвечала она робко, и оба остановились.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Здравствуйте, – говорила она...

Они молча шли по дорожке. Ни от линейки учителя, ни от бровей директора никогда в жизни не стучало так сердце Обломова, как теперь. Он хотел что-то сказать, пересиливал себя, но слова с языка не шли; только сердце билось неимоверно, как перед бедой...

– Да, Ольга Сергеевна, – наконец пересилил он себя, – вы, я думаю, удивляетесь... сердитесь...

– Я совсем забыла... – сказала она.

– Поверьте мне, это было невольно... я не мог удержаться... – заговорил он, понемногу вооружаясь смелостью. – Если б гром загремел тогда, камень упал бы надо мной, я бы все-таки сказал. Этого никакими силами удержать было нельзя... Ради бога, не подумайте, чтоб я хотел... Я сам через минуту бог знает что дал бы, чтоб воротить неосторожное слово...

– Забудьте же это, – продолжал он, – забудьте, тем более что это неправда...

– Неправда? – вдруг повторила она, выпрямилась и выронила цветы.

Глаза ее вдруг раскрылись широко и блеснули изумлением.

– Как неправда? – повторила она еще.

– Да, ради бога, не сердитесь и забудьте. Уверяю вас, это только минутное увлечение... от музыки.

– Только от музыки!..

Она изменилась в лице: пропали два розовые пятнышка, и глаза потускли...

Он замолчал и не знал, что делать. Он видел только внезапную досаду и не видал причины.

– Я домой пойду, – вдруг сказала она, ускоряя шаги и поворачивая в другую аллею...

– Дайте руку, в знак того, что вы не сердитесь...

Она, не глядя на него, подала ему концы пальцев и, едва он коснулся их, тотчас же отдернула руку назад.

– Нет, вы сердитесь! – сказал он со вздохом. – Как уверить мне вас, что это было увлечение, что я не позволил бы себе забыться?.. Нет, конечно, не стану больше слушать вашего пения... Если вы так уйдете, не улыбнетесь, не подадите руки дружески, я... пожалейте, Ольга Сергеевна! Я буду нездоров, у меня колени дрожат, я насилу стою...

– Отчего? – вдруг спросила она, взглянув на него.

– И сам не знаю, – сказал он, – стыд у меня прошел теперь: мне не стыдно от моего слова... мне кажется, в нем...

– Говорите! – сказала она повелительно.

Он молчал.

– Мне опять плакать хочется, глядя на вас... Видите, у меня нет самолюбия, я не стыжусь сердца...

– Отчего же плакать? – спросила она, и на щеках появились два розовые пятна.

– Мне все слышится ваш голос... я опять чувствую...

– Что? – сказала она, и слезы отхлынули от груди; она ждала напряженно.

Они подошли к крыльцу.

– Чувствую... – торопился досказать Обломов и остановился.

Она медленно, как будто с трудом, всходила по ступеням.

– Ту же музыку... то же... волнение... то же... чув... простите, простите – ей-богу, не могу сладить с собой...

– M-r Обломов... – строго начала она, потом вдруг лицо ее озарилось лучом улыбки, – я не сержусь, прощаю, – прибавила она мягко, – только вперед...

VII

Обломов еще долго смотрел вслед Ольге. Домой он пришел счастливый и сияющий, сел в углу дивана и быстро начертил по пыли на столе крупными буквами: «Ольга». Потом позвал Захара, который недавно женился на Анисье, и велел ему подмести и вытереть пыль. Потом он лег на диван и долго думал об утреннем разговоре с Ольгой: «она любит меня! Возможно ли?..» В нем как будто снова пробудилась жизнь, возникли новые мечты. Но ему трудно было поверить в то, что Ольга могла полюбить его: «смешного, с сонным взглядом, с дряблыми щеками…» Подойдя к зеркалу, он заметил, что сильно изменился, стал свежее. В это время пришел человек от Ольгиной тетки, звать на обед. Обломов дал ему денег и пошел. На душе у него было хорошо и весело, все люди казались добрыми и счастливыми. Но тревожные сомнения в том, что Ольга только кокетничает с ним, не давали ему покоя. Когда он увидел ее, эти сомнения почти рассеялись. «Нет, она не такая, не обманщица… » – решил он.

VIII

«Весь этот день был днем постепенного разочарования для Обломова». Он провел его с теткой Ольги – умной, приличной и исполненной достоинства женщиной. Она никогда не работала, потому что это было ей не к лицу, иногда читала и хорошо говорила, но никогда не мечтала и не умничала. Она никому не доверяла своих душевных тайн, и любила быть наедине лишь с бароном, который был опекуном небольшого, попавшего в залог, имения Ольги. Отношения Ольги и тетки были просты и спокойны, они никогда не выказывали друг другу неудовольствия, впрочем, для этого не было причин.

Появление Обломова в доме не произвело особого впечатления и не привлекло ничьего внимания. Штольц хотел познакомить друга с немного чопорными людьми, у которых нельзя будет поспать после обеда, где нужно быть всегда хорошо одетым и всегда помнить, о чем говоришь. Штольц думал, что молодая хорошенькая женщина сможет внести в жизнь Обломова некоторое оживление – «все равно, что внести в мрачную комнату лампу, от которой по всем темным углам разольется ровный свет, несколько градусов тепла, и комната повеселеет». Но «он не предвидел, что он вносит фейерверк, Ольга и Обломов – подавно».

Тетка на прогулки Обломова с Ольгой смотрела сквозь пальцы, потому что не видела в этом ничего предосудительного. Обломов два часа разговаривал с Ольгиной теткой, а когда появилась Ольга, не мог на нее наглядеться. Она заметно изменилась, казалась поврослевшей. «Наивная, почти детская усмешка ни разу не показалась на губах, ни разу не взглянула она так широко, открыто, глазами, когда в них выражался вопрос или недоумение, или простодушное любопытство, как будто ей уж не о чем спрашивать…» Она смотрела на Обломова, как будто давно знала его, шутила и смеялась, обстоятельно отвечала на его вопросы. Казалось, что она заставляла себя делать то, что нужно и что делают другие.

После обеда все пошли гулять, а после вернулись домой. Ольга спела романс, но в ее пении не было души. Обломов, не дождавшись чаю, простился, и Ольга кивнула ему, как доброму знакомому. В последующие 3–4 дня Ольга смотрела на Обломова просто, без прежнего любопытства и без ласки, и ему оставалось лишь недоумевать: «Что это с ней? Что она думает, чувствует?» Но так ничего и не смог понять. На четвертый и на пятый день он не пошел к Ильинским, собрался пойти гулять, вышел на дорогу, но в гору идти не хотел. Вернулся домой и заснул. Проснулся, пообедал, сел за стол – «опять никуда и ничего не хочется!» Объявил Захару, что собирается переехать в город, на Выборгскую сторону, а когда Захар ушел, а затем вернулся с чемоданом, сказал, что на днях отправится за границу.

На другой день Обломов проснулся в десять часов. Захар, подавая ему чай, сказал, что в булочной встретил Ольгу Сергеевну, она велела кланяться, спрашивала о здоровье, чем ужинал, чем занимался в эти дни. Захар по душевной простоте сказал правду: съел на ужин два цыпленка и все эти дни лежал на диване, собирается переехать на Выборгскую сторону. Обломов с досадой выгнал Захара и стал пить чай. Захар вернулся и сказал, что барышня просила его прийти в парк. Илья Ильич тотчас оделся и отправился в парк, обошел все, заглянул в беседки и нашел ее на скамейке, где произошла их недавняя размолвка.

– Я думала, что вы уж не придете, – сказала она ему ласково.

– Я давно ищу вас по всему парку, – отвечал он.

– Я знала, что вы будете искать, и нарочно села здесь, в этой аллее: думала, что вы непременно пройдете по ней...

– Что вас не видать давно? – спросила она.

Он молчал...

Он смутно понимал, что она выросла и чуть ли не выше его, что отныне нет возврата к детской доверчивости, что перед ними Рубикон и утраченное счастье уже на другом берегу: надо перешагнуть.

Она понимала яснее его, что в нем происходит, и потому перевес был на ее стороне... Она мигом взвесила свою власть над ним, и ей нравилась эта роль путеводной звезды, луча света, который она разольет над стоячим озером и отразится в нем...

Она разнообразно торжествовала свое первенство в этом поединке... Взгляд ее был говорящ и понятен. Она как будто нарочно открыла известную страницу книги и позволила прочесть заветное место.

– Стало быть, я могу надеяться... – вдруг, радостно вспыхнув, сказал он.

– Всего! Но...

Она замолчала.

Он вдруг воскрес. И она, в свою очередь, не узнала Обломова: туманное, сонное лицо мгновенно преобразилось, глаза открылись; заиграли краски на щеках; задвигались мысли; в глазах сверкнули желания и воля. Она тоже ясно прочла в этой немой игре лица, что у Обломова мгновенно явилась цель жизни.

– Жизнь, жизнь опять отворяется мне, – говорил он как в бреду, – вот она, в ваших глазах, в улыбке, в этой ветке, в Casta diva... все здесь...

Он то с восторгом, украдкой кидал взгляд на ее головку, на стан, на кудри, то сжимал ветку.

– Это все мое! Мое! – задумчиво твердил он и не верил сам себе.

– Вы не переедете на Выборгскую сторону? – спросила она, когда он уходил домой.

Он засмеялся и даже не назвал Захара дураком.

IX

С тех пор Ольга стала спокойнее, «но жила и чувствовала жизнь только с Обломовым». Она чувствовала все перемены, происходящие в ее душе и жила в своей новой сфере, без волнений и тревог. Она делала то же, что и прежде, но и по-другому. Она часто вспоминала предсказания Штольца, который говорил, что она не начинала еще жить. И теперь поняла, что он прав – она только начала жить.

Образ Ольги занимал все мысли Обломова. Он засыпал, просыпался и гулял, думая о ней; и днем, и ночью мысленно разговаривал с ней. Он читал книги и пересказывал их Ольге, написал несколько писем в деревню и сменил старосту, и даже поехал бы в деревню, если бы считал возможным уехать без Ольги. Он не ужинал и не ложился днем, и за несколько недель объездил все петербургские окрестности.

Симпатия Ольги и Обломова росла и развивалась, и вместе с этим чувством расцветала Ольга. Все замечали, что она похорошела. Когда они были вместе, Обломов подолгу смотрел на нее, не в силах отвести взгляд. Она без труда читала все, что было написано на его лице, и гордилась тем, смогла возбудить в нем такое сильное чувство. «И любовалась, и гордилась этим поверженным к ногам ее, ее же силою, человеком!» Ольга все так же высмеивала слабости Обломова, а он каждый раз старался извернуться, чтобы не упасть в ее глазах. Она сознательно задавала ему такие вопросы, на которые он не мог ответить, и заставляла его искать ответы, а затем объяснять ей. Он бегал по книжным лавкам, библиотекам, иногда не спал ночами, читал, чтобы утром, как бы невзначай, ответить на вопрос Ольги. Но любовь Ольги отличалась от чувства Обломова.

– Не знаю, – говорила она задумчиво, как будто вникая в себя и стараясь уловить, что в ней происходит. – Не знаю, влюблена ли я в вас; если нет, то, может быть, не наступила еще минута; знаю только одно, что я так не любила ни отца, ни мать, ни няньку...

– Какая же разница? Чувствуете ли вы что-нибудь особенное!.. – добивался он.

– Я люблю иначе, – сказала она, опрокидываясь спиной на скамью и блуждая глазами в несущихся облаках. – Мне без вас скучно; расставаться с вами ненадолго – жаль, надолго – больно. Я однажды навсегда узнала, увидела и верю, что вы меня любите, – и счастлива, хоть не повторяйте мне никогда, что любите меня. Больше и лучше любить я не умею.

«Это слова... как будто Корделии!» – подумал Обломов, глядя на Ольгу страстно...

– Умрете... вы, – с запинкой продолжала она, – я буду носить вечный траур по вас и никогда более не улыбнусь в жизни. Полюбите другую – роптать, проклинать не стану, а про себя пожелаю вам счастья... Для меня любовь эта – все равно что... жизнь, а жизнь...

Она искала выражения.

– Что ж жизнь, по-вашему? – спросил Обломов.

– Жизнь – долг, обязанность, следовательно, любовь – тоже долг: мне как будто бог послал ее, – досказала она, подняв глаза к небу, – и велел любить.

– Корделия! – вслух произнес Обломов. – И ей двадцать один год! Так вот что любовь, по-вашему! – прибавил он в раздумье.

– Да, и у меня, кажется, достанет сил прожить и пролюбить всю жизнь...

Так разыгрывался между ними все тот же мотив в разнообразных варьяциях. Свидания, разговоры – все это была одна песнь, одни звуки, один свет, который горел ярко, и только преломлялись и дробились лучи его на розовые, на зеленые, на палевые и трепетали в окружавшей их атмосфере. Каждый день и час приносил новые звуки и лучи, но свет горел один, мотив звучал все тот же...

X

Обломов был во власти своего чувства и жил только встречами с Ольгой. «Люблю, люблю, люблю» – звучало в нем недавнее признание Ольги. Но на следующий день он встал бледный и мрачный, со следами бессонницы на лице и потухшим огнем в глазах. Он вяло напился чаю, не тронул ни одной книги и уселся на диване и задумался. Лечь его не тянуло – отвык, но рукой в подушку все-таки уперся. Образ Ольги был перед ним, но где-то в тумане. Внутренний голос говорил ему, что нельзя жить так, как хочется. «Надо идти ощупью, на многое закрывать глаза и не бредить счастьем, не сметь роптать, что оно ускользает, – вот жизнь!» Он вдруг понял, что ему необходимо расстаться с Ольгой, его «поэтическое настроение уступило место ужасам».

«Не ошибка ли это?» – вдруг мелькнуло у него в уме, как молния, и молния эта попала в самое сердце и разбила его. Он застонал. «Ошибка! да... вот что!» – ворочалось у него в голове.

«Люблю, люблю, люблю», – раздалось вдруг опять в памяти, и сердце начинало согреваться, но вдруг опять похолодело. И это троекратное «люблю» Ольги – что это? Обман ее глаз, лукавый шепот еще праздного сердца; не любовь, а только предчувствие любви!..

Она любит теперь, как вышивает по канве: тихо, лениво выходит узор, она еще ленивее развертывает его, любуется, потом положит и забудет. Да, это только приготовление к любви, опыт, а он – субъект, который подвернулся первый, немного сносный, для опыта, по случаю...

– Вот оно что! – с ужасом говорил он, вставая с постели и зажигая дрожащей рукой свечку. – Больше ничего тут нет и не было! Она готова была к воспринятию любви, сердце ее ждало чутко, и он встретился нечаянно, попал ошибкой... Другой только явится – и она с ужасом отрезвится от ошибки! Как она взглянет тогда на него, как отвернется... ужасно! Я похищаю чужое! Я – вор! Что я делаю, что я делаю? Как я ослеп! – Боже мой!

Он посмотрел в зеркало: бледен, желт, глаза тусклые. Он вспомнил тех молодых счастливцев, с подернутым влагой, задумчивым, но сильным и глубоким взглядом, как у нее, с трепещущей искрой в глазах, с уверенностью на победу в улыбке, с такой бодрой походкой, с звучным голосом. И он дождется, когда один из них явится: она вспыхнет вдруг, взглянет на него, Обломова, и... захохочет!

Он опять поглядел в зеркало. «Этаких не любят!» – сказал он.

Потом лег и припал лицом к подушке. «Прощай, Ольга, будь счастлива», – заключил он.

Обломов велел Захару, что если за ним придут от Ильинских, говорить, что он уехал в город, но потом решил написать Ольге письмо о том, что чувства, которые она испытывает, – это не настоящая любовь, а лишь бессознательная способность любить, а сам он утешается тем, «что этот коротенький эпизод оставит… чистое, благоуханное воспоминание…» Отправив письмо, Обломов стал представлять, какое лицо будет у Ольги, когда она его прочтет. В это время ему доложили, что Ольга просила передать ему прийти во втором часу, а сейчас она гуляет. Обломов поспешил к ней, и увидел, что она шла по дороге, утирая слезы. Ольга упрекала его в несправедливости, в том, что он сознательно делает ей больно. Обломов признался, что это письмо было не нужно, и попросил прощения. Они помирились, и Ольга побежала домой.

Он остался на месте и долго смотрел ей вслед, как улетающему ангелу...

– Что ж это такое? – вслух сказал он в забывчивости. – И – любовь тоже... любовь? А я думал, что она, как знойный полдень, повиснет над любящимися и ничто не двинется и не дохнет в ее атмосфере: и в любви нет покоя, и она движется все куда-то вперед, вперед... «как вся жизнь», говорит Штольц. И не родился еще Иисус Навин, который бы сказал ей: «Стой и не движись!» Что ж будет завтра? – тревожно спросил он себя и задумчиво, лениво пошел домой.

Проходя мимо окон Ольги, он слышал, как стесненная грудь ее облегчалась в звуках Шуберта, как будто рыдала от счастья.

Боже мой! Как хорошо жить на свете!

XI

Дома Обломова ждало письмо от Штольца, которое начиналось и заканчивалось словами: «Теперь или никогда!» Андрей упрекал друга в неподвижности и приглашал приехать за границу, советовал отправиться в деревню, разобраться с мужиками и заняться постройкой нового дома. Илья Ильич стал думать, писать, съездил даже к архитектору и приготовил план дома, в котором собирался жить с Ольгой.

Между Обломовым и Ольгой установились тайные, невидимые для других отношения: всякий взгляд, каждое незначительное слово, сказанное при других, имело для них свой смысл. Они видели во всем намек на любовь.

И Ольга вспыхнет иногда при всей уверенности в себе, когда за столом расскажут историю чьей-нибудь любви, похожей на ее историю; а как все истории о любви сходны между собой, то ей часто приходилось краснеть.

И Обломов при намеке на это вдруг схватит в смущении за чаем такую кучу сухарей, что кто-нибудь непременно засмеется.

Они стали чутки и осторожны. Иногда Ольга не скажет тетке, что видела Обломова, и он дома объявит, что едет в город, а сам уйдет в парк...

Лето подвигалось, уходило. Утра и вечера становились темны и сыры. Не только сирени – и липы отцвели, ягоды отошли. Обломов и Ольга виделись ежедневно.

Он догнал жизнь, то есть усвоил опять все, от чего отстал давно; знал, зачем французский посланник выехал из Рима, зачем англичане посылают корабли с войском на Восток; интересовался, когда проложат новую дорогу в Германии или Франции. Но насчет дороги через Обломовку в большое село не помышлял, в палате доверенность не засвидетельствовал и Штольцу ответа на письма не послал.

Он усвоил только то, что вращалось в кругу ежедневных разговоров в доме Ольги, что читалось в получаемых там газетах, и довольно прилежно, благодаря настойчивости Ольги, следил за текущей иностранной литературой.

Все остальное утопало в сфере чистой любви.

Несмотря на частые видоизменения в этой розовой атмосфере, главным основанием была безоблачность горизонта. Если Ольге приходилось иногда раздумываться над Обломовым, над своей любовью к нему, если от этой любви оставалось праздное время и праздное место в сердце, если вопросы ее не все находили полный и всегда готовый ответ в его голове и воля его молчала на призыв ее воли, и на ее бодрость и трепетанье жизни он отвечал только неподвижно-страстным взглядом, – она впадала в тягостную задумчивость: что-то холодное, как змея, вползало в сердце, отрезвляло ее от мечты, и теплый, сказочный мир любви превращался в какой-то осенний день, когда все предметы кажутся в сером цвете.

Но Обломову стало казаться, что окружающие как-то странно смотрят на них с Ольгой, что-то стало мучить его совесть. На все вопросы Ольги он ничего не отвечал, боясь ее спугнуть. Он вдруг неожиданно понял, что своим поведением может испортить репутацию честной девушки. «Он выбивался из сил, плакал как ребенок о том, что вдруг побледнели радужные краски его жизни, о том, что Ольга будет жертвой. Вся любовь его была преступление, пятно на совести». Он сознавал, что из этого положения есть единственный выход: женитьба. И он решил, что этим же вечером объявит Ольге о своем решении.

XII

Обломов побежал искать Ольгу, но ему сказали, что она ушла. Он увидел ее, идущую в гору, и побежал за ней. Ольга была то весела и резва, то неожиданно впадала в задумчивость. Они заговорили о своей любви, но он вспомнил, что пришел не за этим.

Он опять откашлянулся.

– Послушай... я хотел сказать.

– Что? – спросила она, живо обернувшись к нему.

Он боязливо молчал...

– Скажи же!.. – приставала она.

– Я хотел только сказать, – начал он медленно, – что я так люблю тебя, так люблю, что если б...

Он медлил...

– Представь, – начал он, – сердце у меня переполнено одним желанием, голова – одной мыслью, но воля, язык не повинуются мне: хочу говорить, и слова нейдут с языка. А ведь как просто, как... Помоги мне, Ольга.

– Я не знаю, что у вас на уме...

– О, ради бога, без этого вы: твой гордый взгляд убивает меня, каждое слово, как мороз, леденит...

Она засмеялась.

– Ты сумасшедший! – сказала она, положив ему руку на голову.

– Вот так, вот я получил дар мысли и слова! Ольга, – сказал он, став перед ней на колени, – будь моей женой!

Она молчала и отвернулась от него в противоположную сторону.

– Ольга, дай мне руку! – продолжал он.

Она не давала. Он взял сам и приложил к губам. Она не отнимала. Рука была тепла, мягка и чуть-чуть влажна. Он старался заглянуть ей в лицо – она отворачивалась все больше.

– Молчание? – сказал он тревожно и вопросительно, целуя ей руку.

– Знак согласия! – договорила она тихо, все еще не глядя на него.

– Что ты теперь чувствуешь? Что думаешь? – спросил он, вспоминая мечту свою о стыдливом согласии, о слезах.

– То же, что ты, – отвечала она, продолжая глядеть куда-то в лес; только волнение груди показывало, что она сдерживает себя.

«Есть ли у ней слезы на глазах?» – думал Обломов, но она упорно смотрела вниз. – Ты равнодушна, ты покойна? – говорил он, стараясь притянуть ее за руку к себе.

– Не равнодушна, но покойна.

– Отчего ж?

– Оттого, что давно предвидела это и привыкла к мысли.

– Давно! – с изумлением повторил он.

– Да, с той минуты, как дала тебе ветку сирени... я мысленно назвала тебя...

Она не договорила.

– С той минуты!

Он распахнул было широко объятия и хотел заключить ее в них...

У него шевельнулась странная мысль. Она смотрела на него с спокойной гордостью и твердо ждала; а ему хотелось бы в эту минуту не гордости и твердости, а слез, страсти, охмеляющего счастья, хоть на одну минуту, а потом уже пусть потекла бы жизнь невозмутимого покоя!

И вдруг ни порывистых слез от неожиданного счастья, ни стыдливого согласия! Как это понять!

В сердце у него проснулась и завозилась змея сомнения... Любит она или только выходит замуж?...

Но Ольга призналась Обломову, что никогда не захочет с ним расставаться, и он почувствовал себя безумно счастливым.

 


 Читать далее: Часть третья

 Перейти к оглавлению книги «Обломов» И.А. Гончарова. Краткое содержание. Особенности романа. Сочинения