В вашей корзине: 0 тов.
оформить | очистить
Отдел сбыта: +7 (8453) 76-35-48
+7 (8453) 76-35-49
Не определен

Глава пятая

Чичиков довольно сильно испугался, и, хотя деревня Ноздрева осталась далеко позади, он со страхом оглядывался назад, с трудом переводя дыхание. Он вспоминал Ноздрева нехорошими словами и одновременно с этим радовался, что так легко выпутался из ситуации. Селифан тоже был возмущен поведением барина, а в особенности тем, что коней отказались кормить овсом. Кони, казалось, тоже плохо думали о Ноздреве. Но мысли всех были неожиданно прерваны: бричка Чичикова столкнулась с коляской, в которой сидели две дамы: одна старая, другая молодая, необыкновенно красивая, что не могло ускользнуть от глаз Чичикова. В то время, пока слуги возились с повозками, Чичиков внимательно разглядывал молоденькую незнакомку, несколько раз пытался с ней заговорить, но разговора не вышло. Когда повозки были разделены, каждый поехал в свою сторону. Чичиков с сожалением проводил взглядом удалявшуюся повозку, в которой ехала девушка «с тоненькими чертами лица и тоненьким станом».

Любой человек хоть раз в жизни встречает на своем пути явление, не похожее на все, что приходилось ему видеть ранее, и тогда пробуждается в нем особое чувство, отличающееся от всего, что чувствовал прежде. Так же неожиданно в этой повести появилась и скрылась хорошенькая блондинка, образ которой запечатлелся в душе Чичикова.

Как человек взрослый и осмотрительный, он понимал, что та свежесть, придававшая девушке неповторимое очарование, скоро рассеется. Она непременно окажется под влиянием маменек и тетушек, которым удается в один год наполнить свежую головку «всяким бабьем», станет чопорной и надутой, будет думать, как бы не сказать чего лишнего, а потом вконец запутается и начнет врать. И в то же время Чичиков пожалел, что не разузнал о проезжающих побольше. Ведь если за ней числилось солидное приданое, то она могла стать «лакомым кусочком». Но показавшаяся впереди деревня Собакевича рассеяла мысли Чичикова и заставила обратиться к своему постоянному предмету.

Деревня показалась ему довольно велика; два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее, другое светлее, были у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темными или, лучше, дикими стенами, – дом вроде тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов...

Двор окружен был крепкою и непомерно толстою деревянною решеткой. Помещик, казалось, хлопотал много о прочности. На конюшни, сараи и кухни были употреблены полновесные и толстые бревна, определенные на вековое стояние. Деревенские избы мужиков тоже срублены были на диво: не было кирчёных стен, резных узоров и прочих затей, но все было пригнано плотно и как следует. Даже колодец был обделан в такой крепкий дуб, какой идет только на мельницы да на корабли. Словом, все, на что ни глядел он, было упористо, без пошатки, в каком-то крепком и неуклюжем порядке.

Сам Собакевич показался Чичикову похожим на медведя средней величины – его даже звали Михайлом Семеновичем. На нем был надет медвежьего цвета фрак и длинные панталоны. Ходил он неуклюже и постоянно наступал кому-то на ноги. Телосложения он был довольно крепкого, «шеей не ворочал вовсе» и редко смотрел на человека, с которым разговаривал.

Войдя в гостиную, Собакевич показал на кресла, сказав: «Прошу!». Гостиная была украшена картинами с изображением греческих полководцев во весь рост. Не успели гость и хозяин заговорить, как в комнату степенно, прямо держа голову, вошла хозяйка – высокая дама в чепце с лентами. «Это моя Феодулия Ивановна!» – представил жену Собакевич, и Чичиков поспешил поцеловать ее ручку, заметив, что она пахнет огуречным рассолом. Феодулия Ивановна движением головы, свойственным королевам, попросила мужчин садиться, затем села сама, укрывшись платком, и ни разу во время разговора не повела ни глазом, ни бровью. Когда все сели, возникла пауза, во время которой Чичиков успел оглядеть всю комнату и заметить, что все, что в ней находилось, было таким же прочным и неуклюжим, как и сам хозяин. Каждый предмет как будто хотел сказать: «И я тоже Собакевич!»

Чичиков, как обычно, завел разговор о достоинствах чиновников, но оказалось, что Собакевич считает всех их общих знакомых – председателя палаты, губернатора, полицеймейстера и остальных – мошенниками и дураками: «Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья». Все это удивило Чичикова, и он не стал вспоминать других чиновников.

Собакевич

– Что ж, душенька, пойдем обедать, – сказала Собакевичу его супруга.

– Прошу! – сказал Собакевич.

Засим, подошедши к столу, где была закуска, гость и хозяин выпили как следует по рюмке водки, закусили, как закусывает вся пространная Россия по городам и деревням, то есть всякими соленостями и иными возбуждающими благодатями, и потекли все в столовую; впереди их, как плавный гусь, понеслась хозяйка. Небольшой стол был накрыт на четыре прибора. На четвертое место явилась очень скоро, трудно сказать утвердительно, кто такая, дама или девица, родственница, домоводка или просто проживающая в доме: что-то без чепца, около тридцати лет, в пестром платке...

– Щи, моя душа, сегодня очень хороши! – сказал Собакевич, хлебнувши щей и отваливши себе с блюда огромный кусок няни, известного блюда, которое подается к щам и состоит из бараньего желудка, начиненного гречневой кашей, мозгом и ножками. – Эдакой няни, – продолжал он, обратившись к Чичикову, – вы не будете есть в городе, там вам черт знает что подадут!

– У губернатора, однако ж, недурен стол, – сказал Чичиков.

– Да знаете ли, из чего это все готовится? вы есть не станете, когда узнаете.

– Не знаю, как приготовляется, об этом я не могу судить, но свиные котлеты и разварная рыба были превосходны.

– Это вам так показалось. Ведь я знаю, что они на рынке покупают. Купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет его, да и подает на стол вместо зайца.

– Фу! какую ты неприятность говоришь, – сказала супруга Собакевича…

– Что ж, душа моя, – сказал Собакевич, – если б я сам это делал, но я тебе прямо в глаза скажу, что я гадостей не стану есть. Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот, и устрицы тоже не возьму: я знаю, на что устрица похожа. Возьмите барана, – продолжал он, обращаясь к Чичикову, – это бараний бок с кашей! Это не те фрикасе, что делаются на барских кухнях из баранины, какая суток по четыре на рынке валяется! Это все выдумали доктора немцы да французы, я бы их перевешал за это! Выдумали диету, лечить голодом! Что у них немецкая жидкостная натура, так они воображают, что и с русским желудком сладят! Нет, это все не то, это все выдумки, это все... – Здесь Собакевич даже сердито покачал головою. – Толкуют: просвещенье, просвещенье, а это просвещенье – фук! Сказал бы и другое слово, да вот только что за столом неприлично. У меня не так. У меня когда свинина – всю свинью давай на стол, баранина – всего барана тащи, гусь – всего гуся! Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа требует. – Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину бараньего бока к себе на тарелку, съел все, обгрыз, обсосал до последней косточки.

«Да, – подумал Чичиков, – у этого губа не дура».

– У меня не так, – говорил Собакевич, вытирая салфеткою руки, – у меня не так, как у какого-нибудь Плюшкина: восемьсот душ имеет, а живет и обедает хуже моего пастуха!

– Кто такой этот Плюшкин? – спросил Чичиков.

– Мошенник, – отвечал Собакевич. – Такой скряга, какого вообразить трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил голодом.

– Вправду! – подхватил с участием Чичиков. – И вы говорите, что у него, точно, люди умирают в большом количестве?

– Как мухи мрут.

– Неужели как мухи! А позвольте спросить, как далеко живет он от вас?

– В пяти верстах.

– В пяти верстах! – воскликнул Чичиков и даже почувствовал небольшое сердечное биение. – Но если выехать из ваших ворот, это будет направо или налево?

– Я вам даже не советую дороги знать к этой собаке! – сказал Собакевич. – Извинительней сходить в какое-нибудь непристойное место, чем к нему.

– Нет, я спросил не для каких-либо, а потому только, что интересуюсь познанием всякого рода мест, – отвечал на это Чичиков.

За бараньим боком последовали ватрушки, из которых каждая была гораздо больше тарелки, потом индюк ростом в теленка, набитый всяким добром: яйцами, рисом, печенками и невесть чем, что все ложилось комом в желудке. Этим обед и кончился; но когда встали из-за стола, Чичиков почувствовал в себе тяжести на целый пуд больше. Пошли в гостиную, где уже очутилось на блюдечке варенье – ни груша, ни слива, ни иная ягода, до которого, впрочем, не дотронулись ни гость, ни хозяин. Хозяйка вышла, с тем чтобы накласть его и на другие блюдечки. Воспользовавшись ее отсутствием, Чичиков обратился к Собакевичу, который, лежа в креслах, только покряхтывал после такого сытного обеда и издавал ртом какие-то невнятные звуки, крестясь и закрывая поминутно его рукою. Чичиков обратился к нему с такими словами:

– Я хотел было поговорить с вами об одном дельце...

Собакевич слегка принагнул голову, приготовляясь слышать, в чем было дельце.

Чичиков начал издалека, пустившись в пространные рассуждения о сложности государственного механизма и роли, которую играют в нем ревизские справки. «Собакевич все слушал, наклонивши голову», и ничего не отражалось на его лице.

– Вам нужно мертвых душ? – спросил Собакевич очень просто, без малейшего удивления, как бы речь шла о хлебе.

– Да, – отвечал Чичиков и опять смягчил выражение, прибавивши: – несуществующих.

– Найдутся, почему не быть... – сказал Собакевич.

– А если найдутся, то вам, без сомнения... будет приятно от них избавиться?

– Извольте, я готов продать, – сказал Собакевич, уже несколько приподнявши голову и смекнувши, что покупщик, верно, должен иметь здесь какую-нибудь выгоду.

«Черт возьми, – подумал Чичиков про себя, – этот уж продает прежде, чем я заикнулся!» – и проговорил вслух:

– А, например, как же цена? хотя, впрочем, это такой предмет... что о цене даже странно...

– Да чтобы не запрашивать с вас лишнего, по сту рублей за штуку! – сказал Собакевич.

– По сту! – вскричал Чичиков, разинув рот и поглядевши ему в самые глаза, не зная, сам ли он ослышался, или язык Собакевича по своей тяжелой натуре, не так поворотившись, брякнул вместо одного другое слово.

– Что ж, разве это для вас дорого? – произнес Собакевич и потом прибавил: – А какая бы, однако ж, ваша цена?

– Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или не понимаем друг друга, позабыли, в чем состоит предмет. Я полагаю с своей стороны, положа на руку на сердце: по восьми гривен за душу, это самая красная цена!

– Эк куда хватили – по восьми гривенок!..

Собакевич, как истый торговец, представлял свой товар не просто как умерших людей, а как ценных мастеровых: сапожников, плотников, кирпичников и т.д., как будто забыв, что их уже нет. Наконец гость и хозяин сошлись в цене и решили завтра же отправиться в город и оформить купчую. Чичикову пришлось выплатить задаток, но он потребовал расписку. Прощаясь, гость попросил хозяина никому не говорить о сделке, и тот согласился.

Поведение Собакевича возмутило Чичикова, и он покидал имение в дурном расположении духа. Он считал, что знакомый человек не должен брать такие деньги за людей, которых уже нет в живых. Когда бричка выехала со двора, он оглянулся и увидел, что хозяин провожает его взглядом, как будто хочет узнать, куда он поедет. Поэтому к Плюшкину Чичиков отправился обходным путем. Когда бричка доехала до середины деревни, он подозвал к себе первого попавшегося мужика, тащившего на плече бревно, и спросил у него, как можно доехать к Плюшкину. Крестьянин сказал, что не знает такого. Но когда Чичиков уточнил, что этот барин – скряга, и плохо кормит мужиков, крестьянин вскрикнул: «А! заплатанной, заплатанной!»

Было им прибавлено и существительное к слову «заплатанной», очень удачное, но неупотребительное в светском разговоре, а потому мы его пропустим. Впрочем, можно догадываться, что оно выражено было очень метко, потому что Чичиков, хотя мужик давно уже пропал из виду и много уехали вперед, однако ж все еще усмехался, сидя в бричке. Выражается сильно российский народ! и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света. И как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наемную плату от древнекняжеского рода, ничто не поможет: каркнет само за себя прозвище во все свое воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица. Произнесенное метко, все равно что писанное, не вырубливается топором. А уж куды бывает метко все то, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племен, а все сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, – одной чертой обрисован ты с ног до головы!

Как несметное множество церквей, монастырей с куполами, главами, крестами, рассыпано на святой, благочестивой Руси, так несметное множество племен, поколений, народов толпится, пестреет и мечется по лицу земли. И всякий народ, носящий в себе залог сил, полный творящих способностей души, своей яркой особенности и других даров бога, своеобразно отличился каждый своим собственным словом, которым, выражая какой ни есть предмет, отражает в выраженье его часть собственного своего характера. Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое, не всякому доступн

 


Читать следующую главу

Читать предыдущую главу

Смотреть оглавление книги «"Мертвые души" Н.В. Гоголя. Краткое содержание. Особенности поэмы. Сочинения»